…В молодости мне было всё равно с кем, всё равно как, всё равно где — лишь бы! С возрастом, однако, начинаешь понимать, что, по большому счёту, любовь не связана с половым влечением. Нет, половое влечение в отношениях любящих друг друга мужчины и женщины, безусловно, присутствует, это само собой разумеется, но его надо отделять от любви и называть каким-то другим словом, чтобы не смешивать понятия. Чувство же, которое мужчина испытывает к своей избраннице, сродни любви матери к ребёнку, сына к родителям или настоящей, крепкой дружбе. Во всех этих случаях людей связывает духовная близость и взаимная привязанность, близкие люди занимают значительное место в сознании друг друга. Почему эти чувства возникают между родственниками, понятно. Но что происходит, когда мужчина из двух миллиардов женщин репродуктивного возраста вдруг выбирает одну-единственную и ставит её выше всех остальных, при этом очевидным образом идеализируя? Даже самые большие циники на свете — врачи и похоронные агенты — не в состоянии ответить на этот вопрос.
Жалкие рационалисты, вроде меня, могут свести весь этот таинственный процесс к биохимической реакции, протекающей в мозге. Но именно как рационалист, я понимаю, что идеализировать можно далеко не каждую женщину! Значит, есть в Полине что-то, отличающее её от многих девушек, страстно желавших разделить со мной мои миллионы. Все эти обладательницы выдающихся женских прелестей, включая стервозную красавицу Вику, возбуждали во мне только страсть, но не любовь. А вот самая обычная на вид Полина вызвала чувство столь сильное, что оно заставляет меня переживать её отказ как трагедию. Потому, что Полина только на первый взгляд кажется обычной. А на самом деле она не такая, как остальные два миллиарда женщин, она особенная!
К несчастью, у самой Полины встречных светлых чувств я не вызываю. Да и чему тут удивляться? Надо только честно ответить себе на вопрос: каким она меня видит? Лощёным москвичом, хозяином завода и, фактически, всего Безымянного. В этом своём качестве я у островитян никаких других эмоций, кроме явного или скрытого опасения, вызвать не могу. И что я могу ей предложить? Стать женой миллионера средней руки? Убеждён, она не купится на мои миллионы. Если бы думал иначе, сейчас не думал бы о ней вообще.
Однако Полина не знает, что я могу предложить ей гораздо больше, чем материальное благополучие — себя, свою любовь, уважение и верность. Моя проблема в том, что я не успел сделать ничего, или почти ничего, чтобы завоевать её внимание и вызвать к себе интерес. Много повидавший на своём веку Аскольд Иванович утверждал, что любовь — это общение. Любящие люди общаются и когда молчат, и когда они порознь занимаются своми делами, и когда они вообще далеко друг от друга. Но я не смог занять в сознании Полины такое место, чтобы она стала думать обо мне, мысленно общаться. Она ведь действительно ничего обо мне не знает, ни биографии, ни убеждений, ни увлечений. Мне так и не удалось сказать ничего умного в её присутствии — хотя, помнится, ведь ставил перед собой такую задачу!
Во всяком случае, Полина поступила честно — она не оставила мне надежды. Потому что надежда — это самая коварная вещь на свете. Она делает человека слабым. Пока вдали не светит обманный маячок надежды, человек силён, независим, уверен в себе. Он привычно переносит удары судьбы, поражения и неудачи не лишают его способности к сопротивлению. Если судьба надумает дать ему урок, он заставит её пожалеть, что она связалась с ним!
Но вот появляется проблеск надежды на то, что он может изменить свою жизнь к лучшему. Не важно, надежды обоснованной или не очень, реальной или призрачной. И этот до тех пор уверенный в своих силах человек вмиг перестаёт быть единственным хозяином своей судьбы, он становится зависимым, а потому слабым. Зависимым от обстоятельств, которые могут сложиться не в его пользу и не позволить ему достичь желаемой цели. Зависимым от других людей, ведь теперь они своими действиями или решениями могут лишить его объекта вожделений. И человек начинает бояться любых неожиданностей и заискивать перед людьми, которых он, возможно, презирает. Он становится мнительным и подверженным страхам и фобиям.
Пока ни на что не надеешься, любое поражение не лишает тебя крепости духа, ведь в случае неудачи ничего не меняется — просто остаёшься «при своих». Казалось бы, что может изменить вдруг замаячивший впереди заманчивый мираж надежды? Однако теперь неудача в достижении цели воспринимается как потеря чего-то очень ценного и важного, что у тебя было (на самом деле не было!), а теперь его не стало. Кажется, что с крахом надежды ты теряешь очень много, хотя на самом деле не теряешь ничего, кроме несбывшихся ожиданий.
