Природа пошутила над ней, наделив её особенно чёрной кожей и внешними формами, наглядно иллюстрирующими причастность человека к обезьяне. Она невольно напоминала нам дрессированную обезьянку, наряженную в человеческую одёжку. Её регулярные, монотонные окрики, призывающие работников ускорить темп или прекратить разговоры, не воспринимались нами всерьёз, а часто даже и веселили. Этого она не могла не заметить. Тем более что до недавнего, Аркадий со своим напарником просто демонстрировали своё неуважение к этой работе и её замечаниям. Я понял, что наша компания ей не по нутру, мы стали источником её неуверенности и сомнений, и она присматривалась, как бы избавиться от нас без ущерба для производственного процесса. По-человечески я понимал её. Если бы она сделала попытку поговорить со мной, я бы успокоил её, почти искренне заявив о желании совершенствовать навыки упаковщика бананов и об уважении к ней, как человеку и бригадиру. Однако никаких шагов навстречу она не предпринимала, но всё более проявляла подозрительность к нам. Глухонемое старание и послушание Людмилы и Оксаны, похоже, пришлось ей по душе, и девушки благополучно влились в конвейерный поток. Возможно, тому способствовал и тот факт, что они по документам были представлены как польки, и свободно общались с польскими работниками на их птичьем языке. Чем больше я убеждался в том, что мне клеят ярлык совка-изгоя, тем менее хотелось проявлять своё уважение к этому вынужденному не умственному труду и завезенной из Африки, дрессированной регулировщице конвейера.
Чутьё Сергея, к сожалению, оказалось верным: с нас не спускали насторожившийся африканский глаз. Прав он, пожалуй, был и в том, что такое отношение к себе мы заслужили лишь тем, что нас приобщили к компании Аркадия и уволенного земляка.
Сергей только начал здесь трудиться, и работа, не требовавшая знаний языка и умственного напряжения, вполне устраивала его. С Аркадием же, его объединяло лишь гражданство, язык и вынужденное общее жилище. Сергей расстался бы с ним при первой же возможности. Но бригадир ничего этого не знала и по своей темноте причислила и его к числу нежелательных, непослушных русских парней, которые осложняли её ответственную, руководящую работу. Но главной причиной бригадирской полу осознанной неприязни к нам, как мне думалось, послужило наше очевидное отличие от основной массы работников. Ей комфортней управлять работниками, глубоко осознающими свою социальную ущербность в чужой стране и искренне благодарными за предоставленную им возможность работать и получать за это аж 3.6 фунта за час и килограмм бананов каждую неделю. Вероятно, она не разглядела в нас этих качеств… И напряглась.
Пока бригадир управляла конвейером, бдительно следила за нашим поведением и качеством упаковки продукта, я тайно просчитывал и сопоставлял рабочее расписание, день назначенного визита адвокатской конторы, оплаченные дни за жильё, хилые трудовые сбережения и легенду будущего полит беженца. Мысленно я уже смирился с обстоятельствами и был готов избавить смутившегося бригадира от моего трудового участия. Насильно мил не будешь. Особенно, если твой непосредственный начальник — ярко выраженный продукт колониального воспитания с африканскими комплексами, а подчинённый — субъект, приблудившийся к банановому конвейеру из страны, где он в детстве всем обещал стать космонавтом…
Для неё Англия — это империя, которая долго имела её африканскую страну и народ, а теперь позволившая ей самой пожить на острове и управлять фабричным конвейером и послушными работниками-иммигрантами. Для меня же, это страна, о которой я знал по их музыке и литературе, и мне было любопытно побывать здесь и увидеть всё своими глазами. Она изучала живой колониальный английский язык в своих африканских условиях, а я, книжный английский зубрил в своих советских школах, курсах, университетах. Поэтому, встретившись на английской фабрике по сортировке и упаковке бананов, мы смотрели на этот конвейер сквозь различные призмы, и каждый видел всё по-своему. Вероятность того, что мы поймём, друг друга и станем вместе и дружно паковать бананы, оказалась ничтожно малой. Мы оказались её необъяснимой головной болью. Таковая роль мне и самому не нравилась.
В конце одного из рабочих дней, как обычно, по команде бригадира, мы закончили упаковку, подчистили каждый вокруг своего рабочего места, и направились к выходу из цеха. Однако бригадир окликнула нас и с ноткой возмущённого недоумения спросила:
— Куда это вы собрались?!
— Домой… Подобно другим работникам, — указал я на группку удалявшихся пакистанцев.
— Но я вас пока не отпускала, — поставила нас на место бригадир и ожидала, что мы ей ответим.
— Разве рабочий день не окончен? — спросил я с заметным раздражением.
— Здесь я решаю, когда заканчивается рабочий день, — начала та дисциплинарное лечение.
— Та пошли ты на хер эту черную сучку! — раздражённо посоветовал мне Аркадий, и пошёл себе далее, якобы не понимая происходящего.