— Мы подчистили у своих рабочих мест… Или для нас есть ещё какая-то работа? — терпеливо и неискренне вежливо спросил я.
— Для начала вернитесь, — взглянула она в след уходящему Аркадию, — и я скажу, что вам ещё следует сделать, — неуверенно командовала завезённая из Африки.
Мне стало ясно, что нас провоцируют на конфликт.
По моим расчётам, если учесть назначенную мне встречу в адвокатской конторе и возможное положительное развитие событий в качестве полит беженца, то уже не имело смысла продолжать такие натянутые трудовые отношения.
Ничего, не ответив ей, я, молча, направился к выходу. Сергей шёл следом за мной. Оказавшиеся рядом польские и пакистанские работники с любопытством наблюдали за актом неповиновения. Бригадир, не ожидавшая такой неуважительной реакции на свою команду, да ещё и в присутствии других подчинённых, сорвалась на привычный ей рабочий крик. Поспешила поправить ситуацию.
— Вы куда?! Я к вам обращаюсь!..
— To home…[18] — коротко ответил я, не оборачиваясь.
Хотелось последовать совету Аркадия и ответить ей, чтобы все слышали: Fuck off, stupid bitch![19]
Не сделал я этого только из уважения к Крису. Мне не хотелось создавать агентству проблематичные отношения с фабрикой и доставлять ему лично головную боль.
Я шёл через фабричные цеха к раздевалке и думал о том, как легко и гармонично у меня складывались человеческие отношения с Крисом. В общей сложности мы общались с ним не более двух часов, но я был уверен, что там меня правильно понимают, даже с моим акцентом и ограниченным запасом слов. Под руководством же этой афро-английской особы я провёл около двухсот конвейерных часов своей жизни, не давал ей повода невзлюбить себя, и вполне смиренно воспринимал её, как своего непосредственного начальника. Откуда и почему эта дистанция и дремучее напряжение? Я слышал об утверждении современных биологов о том, что между генами людей и обезьян огромная дистанция, но я также имел положительный опыт общения с её земляками. Будучи студентом, я бок о бок проживал в общежитии с представителями Ганы и Нигерии. Любой из тех студентов и моих приятелей мог оказаться её родственником. Наконец, сколько народных средств скормили африканским странам наши компартийные мудрецы!
На видимом мне материальном (конвейерном) уровне я в упор не видел причин для такой животной неприязни к нам, но где-то в иных, высокочастотных вибрациях межу нами возник и усиливался диссонанс, о котором я мог лишь логически догадываться по её внешним проявлениям подозрительности. Она же, инстинктивно ощущала в нас чужое и непонятное.
С другими товарищами по цеху тоже как-то неловко сложилось. Молодая симпатичная пакистанка в первый же день совместной работы заявила мне о своих исламских духовных корнях. И в качестве иллюстрации рассказала о братьях, готовых отрезать голову её английскому неверному дружку…
Молчаливая славянская Марта, сбежавшая из польского села, за все дни работы за одним столом, поведала лишь, что «поле дупу коле»… Если я правильно её понял, — работа в поле затрахала! И теперь она здесь зарабатывает лёгкие деньги.
Лишь польская напарница Татьяны, — пани пограничного возраста, выражала мне свою недвусмысленную симпатию женщины, вынужденно засидевшуюся на чужбине. Но я не обнаружил в себе взаимных настроений, и пришлось делать вид, непонимающего. Если душа не лежит, то уже и не встанет. В таких ситуациях начинаешь невольно верить, что твои мысли способны влиять на окружающий тебя материальный мир. Слова никому худого не сказал, чем мог — помогал, старался быть своим парнем, но мне не поверили, и в пролетарии не допустили. Тем легче мне уходилось.
I did the best things for everybody, so why do I feel like shit?[20]
A million roads, a million fears…[21]
Свой шкаф открыл ключом, фабричный халат повесил, а куртку одел. Холодную, увесистую фунтовую монету, пролежавшую в механизме замка более трёх недель, вынул и отправил греться обратно в карман. Ключ оставил застопоренным в замке открытой дверцы шкафа, готового послужить новому работнику. Уходя, с благодарностью подумал о простоте процедуры. Получение чека в агентстве, и возможный разговор с Крисом, о факте окончания отношений — не представлял никаких сложностей (ни на грубом материальном, ни на пресловутом, зыбком, коварном тонком уровнях). С этим джентльменом я чувствовал себя, как с другом детства.