Мы вошли в пещеру. Она была просторна и полна свежего воздуха. Из-под земли пробивался источник чистейшей воды и втекал в небольшое озерко, окаймлённое густыми папоротниками. Пол был песчаный. Перед пылающим костром лежал капитан Смоллетт. А в дальнем углу тускло сияла груда золотых монет и штабеля слитков. Это были сокровища Флинта – те самые, ради которых мы проделали такой длинный, утомительный путь, ради которых погибли семнадцать человек из экипажа «Испаньолы». А скольких человеческих жизней, скольких страданий и крови стоило собрать эти богатства! Сколько было потоплено славных судов, сколько замучено храбрых людей, которых заставляли с завязанными глазами идти по доске, перекинутой через борт! Какая пальба из орудий, сколько лжи и жестокости! На острове всё ещё находились трое – Сильвер, старый Морган и Бен, – которые некогда принимали участие во всех этих ужасных злодействах и теперь тщетно надеялись получить свою долю богатства.
– Войди, Джим, – сказал капитан. – Ты по-своему, может быть, и неплохой мальчуган, но даю тебе слово, что никогда больше я не возьму тебя в плавание, потому что ты из породы любимчиков… А, это ты, Джон Сильвер! Что привело тебя к нам?
– Вернулся к исполнению своих обязанностей, сэр, – ответил Сильвер.
– А! – сказал капитан.
И не прибавил ни звука.
Как славно я поужинал в тот вечер, окружённый всеми моими друзьями! Какой вкусной показалась мне солёная козлятина Бена, которую мы запивали старинным вином, захваченным с «Испаньолы»! Никогда ещё не было людей веселее и счастливее нас. Сильвер сидел сзади всех, подальше от света, но ел вовсю, стремительно вскакивал, если нужно было что-нибудь подать, и смеялся нашим шуткам вместе с нами – словом, опять стал тем же ласковым, учтивым, услужливым коком, каким был во время нашего плавания.
На следующее утро мы рано принялись за работу. До берега была целая миля. Нужно было перетащить туда всё наше золото и оттуда в шлюпке доставить его на борт «Испаньолы» – тяжёлая работа для такой немногочисленной кучки людей. Три разбойника, всё ещё бродившие по острову, мало беспокоили нас. Достаточно было поставить одного часового на вершине холма, и мы могли не бояться внезапного нападения. Да кроме того, мы полагали, что у этих людей надолго пропала охота к воинственным стычкам.
Мы трудились не покладая рук. Грей и Бен Ганн отвозили золото в лодке на шхуну, а прочие доставляли его на берег. Больше двух слитков золота, связанных верёвкой и перекинутых через плечо, взрослому человеку было не снести, да и то приходилось шагать медленно. Так как мне носить тяжести было не под силу, меня оставили в пещере и велели насыпать деньги в мешки из-под сухарей.
Как и в сундуке Билли Бонса, здесь находились монеты самой разнообразной чеканки, но, разумеется, их было гораздо больше. Мне очень нравилось сортировать их. Английские, французские, испанские, португальские монеты, гинеи и луидоры, дублоны и двойные гинеи, муадоры и цехины, монеты с изображением всех европейских королей за последние сто лет, странные восточные монеты, на которых изображён не то пучок верёвок, не то клок паутины, круглые монеты, квадратные монеты, монеты с дыркой посередине, чтобы их можно было носить на шее, – в этой коллекции были собраны деньги всего мира. Их было больше, чем осенних листьев. От возни с ними у меня ныла спина и болели пальцы.
День шёл за днём, а нашей работе не было видно конца. Каждый вечер груды сокровищ отправляли мы на корабль, но не меньшие груды оставались в пещере. И за всё это время мы ни разу ничего не слыхали об уцелевших разбойниках.
Наконец – если не ошибаюсь, на третий вечер, – когда мы с доктором поднимались на холм, снизу, из непроглядной тьмы, ветер внезапно принёс к нам не то крик, не то песню. Как следует расслышать нам ничего не удалось.
– Прости им, Боже, это разбойники, – сказал доктор.
– Все пьяны, сэр, – услышал я за спиной голос Сильвера.
Сильвер пользовался полной свободой и, несмотря на всю нашу холодность, снова начал держать себя с нами, как привилегированный и дружелюбный слуга. Он как бы не замечал всеобщего презрения к себе и каждому старался услужить, был со всеми неустанно вежлив. Но обращались все с ним, как с собакой. Только я и Бен Ганн относились к нему несколько лучше. Бен Ганн всё ещё боялся как огня прежнего своего квартирмейстера, а я был ему благодарен за своё спасение от смерти, хотя, конечно, имел причины думать о нём ещё хуже, чем кто бы то ни было другой, – ведь я не мог позабыть, как он собирался предать меня вновь. Вот и сейчас доктор резко откликнулся на замечание Сильвера:
– А может быть, они больны и бредят…
– Правильно, сэр, – сказал Сильвер, – но нам с вами это вполне безразлично.
