Я быстро двинулся обратно по нашим собственным следам, сфотографировал коттедж, сложенные за одним из сараев пустые бутылки из-под виски, генератор и горы мусора. Пройдя в сторону армейского оцепления, сделал несколько снимков работающих в отдалении саперов, затем свернул на север, издалека обходя коттедж и двигаясь по лесу, пока не вышел к руднику. Ветер не долетал до поляны, и над проржавевшим оборудованием висела тишина.
Я повернул к югу. В отдалении, далеко за верхушками деревьев Куагача, можно было разглядеть только мыс Криниан и небо над ним, испещренное темными облаками. Достав камеру, я включил ее и сфокусировал на отдаленном побережье. Ни Дансо, ни Стразерс не знали Дава так, как знал его я. Он не собирался совершать самоубийство — по крайней мере не раньше, чем покончит со мной. Я знал, что сейчас он на материке, строит свои планы.
«Ардно-Пойнт? Криниан? Что ты задумал, Малачи? При чем здесь Криниан?»
Несколько раз сфотографировав побережье, я вставил новую линзу и неспешно прошелся вокруг, сделав несколько снимков рудника: ржавые шасси давно забытых механизмов, нависающую над штольнями древнюю колючую проволоку. Время от времени я останавливался и пристально смотрел на берег. Там, где находилась свинья, в воздухе витала стая мух. Отогнав их прочь, я заметил в глазах свиньи червей, похожих на шевелящиеся рисовые зерна, и выделяющееся из ее рыла нечто пузырящееся и коричневое. Я сделал десять снимков.
При чем здесь Криниан?
Что бы там ни думал Стразерс, Дав туда не приплывал, потому что не мог завести лодочный мотор. Но он туда собирался. Раскрыв пошире диафрагму, я обошел вокруг свиньи, делая один снимок за другим; мысли следовали одна за другой, словно повинуясь щелканью метронома. Что за дело привело тебя туда, Малачи? Почему именно на юг? Я был на севере. Означает ли это, что ты не собирался сразу следовать за мной? А если не собирался, то что хотел сделать? Как еще ты можешь до меня добраться? Или ты думаешь, что я вернулся в Лондон?
Позади меня хрустнула ветка. Я резко обернулся, подняв вверх камеру, готовый бежать. Но это была Анджелина — раскрасневшись и тяжело дыша, она смотрела мимо меня — на свинью, застрявшую в шахте. Ей удалось вплотную подойти ко мне так, что я ничего не услышал.
— Эй! — Она схватила меня за рукав, и я, потеряв равновесие, отшатнулся. — Пойдем! Пойдем — надо идти!
Я взял ее пальцы и попытался оторвать их. Она сопротивлялась, но потом замерла и отдернула руку, словно обожглась.
— Господи! — Я прижал к груди камеру. Сердце бешено стучало. — Больше так не делай.
Секунду она стояла вполоборота и дрожала, руки нервно шарили по груди.
— Что такое?
— Свинья.
Я вытер лоб и посмотрел на мертвое животное.
— А что с ней такое?
По ее телу пробежала судорога — от живота к плечам. Закрыв глаза, она прижала руки к губам.
— Она мертва, — сказал я. — Она ничего тебе не сделает.
— Мне кажется, она за мной следит. — Анджелина говорила отрывистым шепотом, боясь, что свинья может ее услышать. — Я знаю, вы думаете, что это звучит глупо, но я говорю серьезно. Она за мной следит.
— Тогда пошли отсюда.
— Она будет за мной следить.
Вздохнув, я со щелчком поставил на место крышку объектива.
— Чего ты от меня-то хочешь?
Она покачала головой, рука ее по-прежнему была прижата к губам, мышцы шеи дрожали.
— Не знаю. Просто не позволяйте ей за мной следить.
Свиньи. Оказывается, именно свиньи играли огромную роль в жизни Анджелины в последние шесть лег. К концу дня я уже понимал, почему ей кажется, будто они за ней следят, почему она хотела, чтобы я куда-то убрал ту свинью. Я вовсе не собирался хоронить проклятую тварь, тем более в таком состоянии, поэтому просто вытащил из кучи ржавую бочку из-под удобрений и вогнал ее в шахту так, чтобы она закрыла морду свиньи. Свинья воняла гораздо сильнее, чем два дня назад, и пока я этим занимался, мне приходилось все время касаться языком твердого нёба, усиливая выделение слюны.
Анджелина наблюдала за мной с расстояния ста метров. Неуклюже опустившись на ветку дерева, она сидела, наполовину укрытая тенью, и молча смотрела. Закончив, я подошел и сел рядом с ней. Колени ее были подняты вверх, пыльные кроссовки плотно прижаты одна к другой. Складки пальто скрывали ее уродство. Она все еще дрожала.
— Ну вот, — сказал я, — свиньи больше нет.
Анджелина закрыла глаза и прижала к ним руки, словно пыталась избавиться от преследующего ее видения. На лбу выступили капли пота.
— Хочешь рассказать мне об этом?
Она покачала годовой и протяжно вздохнула. Я стряхнул с себя ржавчину, уперся локтями в колени и стал смотреть на облака, мучительно размышляя о том, как, черт возьми, заставить ее говорить. Она была мне нужна — кроме нее, у меня, собственно, вообще ничего больше не было. Инстинкт, который когда-то советовал мне обнять за плечи мать сбитого на улице мальчика со словами: «Я чувствую вашу боль. Если вы дадите мне снимок вашего милого мальчика, который стоит вон там, на каминной полке, читатели тоже ее почувствуют», — этот журналистский инстинкт сейчас мне изменил.
