Вестимо, иметь что-нибудь против текстов вообще ("забрать все книги бы да сжечь") - глупо: многие из них обществом востребованы. В первую очередь те, что несут ценные сведения и верные мнения: как клеить обои, как бороться с тлёй, что принимать от ангины. И ещё те, что несут положительный эмоциональный заряд - здоровый смех (юморески), половое возбуждение (порнороманы), приятную щекотку нервов (детективы). Но в текстах гуманитариев любая "мысль изреченная" есть по условию - ложь; сведения они содержат либо бесполезные (сколько симфоний написал Моцарт, кто победил при Ватерлоо, в чём расходились Кант и Гегель), либо никаких (вся эссеистика). А что до эмоционального заряда... хорошо ещё, когда в сон клонит, а то бывает, что и сердце ноет и под ложечкой сосёт. Нелицеприятные факты, мучительные сомнения, горькие прозрения... Кто, знакомясь с подобными текстами, не испытывает скуки, испытывает страх и сострадание - наитягчайшее из страданий. Куда ты завёл нас, Сусанин, читавший Аристотеля? Не видно ни зги - далёко ли катарсис?
Слишком долго надо страшиться и страдать, прежде чем очистишься и просветлишься. Целый век пройдёт - а к смеху сквозь слёзы так и не пробьёшься...
- По-моему, - сказал Профессор, - вы толкуете не об интеллигенции вообще и даже не о гуманитариях вообще, а о себе.
- И о себе, конечно. Не о вас же - я же знаю, что вы по первой специальности физик.
- И как вы думаете: я с бухты-барахты бросил свою физику и пошёл в гуманитарии?
- Вы умеете развести ручную пилу?
- Да... Но...
- А раз вы умеете развести пилу, то могли позволить себе любой каприз.
- Значит, мой уход в историки - каприз?
- Угу...
- А кто вам мешал научиться разводить пилу?
- Неспособность. Бездарность.
- И тогда вы ушли из гуманитариев... В солдаты.
- Ну, я не только солдатом был...
- А чем вы занимались как гуманитарий?
- После учёбы в аспирантуре был какое-то время...
- Интересно, интересно!.. На какой кафедре, какая тема?
- Кафедра зарубежной литературы. Писать я должен был об одном русском поэте.
- Пушкине?..
- Нет, конечно. О Пушкине миллион диссеров написан. Такими китами - Ханга, Конеген, Чхартишвили... что тут нового скажешь?.. Нет, я поэта выбрал современного, малоизвестного - Михаила Щербакова... Он больше как автор-исполнитель засвечен, под гитару свои песни поёт...
- Не слыхал. При этом я большой любитель русской поэзии. Сколько лет-то ему?
- На два года старше меня. Он - человек непубличный, это позиция. Интервью не даёт, по радио-телевизору свои песни петь не разрешает...
- Интересно, интересно... И этим он вас привлёк?
- Нет, привлёк он меня тем, как русским языком владеет. У меня первый иностранный язык был - русский. Так вот: что он с этим языком делает, как слова подбирает, какой образ из них строит... Не образ словами выражает, а от слов к образу движется.
- И что ж вы не защитились?
- Я написал о нём очень много. А потом увидел - всё мною написанное вовсе не о Щербакове, а обо мне. О том, что лично мне у Щербакова созвучно. Между тем как толковать его можно и прямо противоположным образом - как противовес мне, как голимый постмодернизм, безответственную игру в слова...
- Ну знаете... Раз уж пошла такая пьянка... Раз вы о русском постмодернизме заговорили... Вы, кстати, заметили, что дочка моя всё не идёт - а мы уже с вами битый час трепемся.
- И правда, что это вдруг?
- А уехала она на сегодня, вот что... Уехала и все ключи с собой забрала. Она не знает, что у меня ещё один ключик от одной комнатки есть. Запретной. Для вас запретной. А я всегда доступ к ней иметь хочу, вот я и подговорил Стефана дубликатец мне сварганить. Вот!.. - и Профессор извлёк из-под подушки невзрачный типовой ключ. - От меня - вторая дверь. Открывайте и ничего не бойтесь. Во втором справа шкафу, на третьей полке сверху найдите крохотную книжицу стихов. Постмодернизм. Перевод с русского.
Ключ не сразу послушался Конрада, но с третьей попытки дверь таки поддалась, и Конрад очутился внутри комнаты, где царил полумрак. Впрочем, свободного пространства в этой комнате было очень мало. Он нашарил на стене выключатель, щёлкнул им и замер, сражённый великолепием открывшейся ему картины. Плечом к плечу высились здесь старинные дубовые шкафы, и каждый под завязку был забит книгами, пластинками, альбомами по искусству, перед которыми красовались потемневшие иконы, деревянные статуэтки, языческие обереги, диковинные камни, причудливо ветвящиеся кораллы. В центре комнаты оставалось место для небольшого изящного столика, уставленного тяжёлыми резными канделябрами, и между них лежали толстые фолианты в кожаных переплётах - однотомные собрания сочинений отечественных классиков, изданные более ста лет назад.
Да, в самом сердце этого букинистического, антикварного и раритетного собрания не было ни Книги Легитимации, ни Книги Понятий - но не было впечатления, будто чего-то главного в комнате не хватает.
Потому что всё вместе претендовало на то, чтобы содержать в себе легитимацию и понятия всех прошедших и проходящих по Земле народов, сословий и индивидов.
Здесь было всё.
