Утомленные впечатлениями дня и жарой, подъезжаем к просторному парку. Он весь убран гирляндами и флажками— значит, нас действительно ждали. Но уже с самого начала многое оказывается по-новому. Детей нет, они все на занятиях. Нас встречает только небольшая группа преподавательниц, одетых в длинные сари.
В классах мы видим, как смуглые каштаново-коричневые черноглазые девушки и девочки в белых платьях изучают то математику, то географию, то пение. Урок танца — десять минут высокого эстетического наслаждения: словно прирожденно плавны и величавы эти девочки-лебеди, девочки-статуи древних богинь. Но нам показывают и всю лабораторию этой балетной дрессировки: как отрабатывается движение за движением, как впитывается, входит в плоть и в кровь ощущение ритма, чувство самоконтроля, дивная умеренность, достоинство, спокойная уверенность в совершенстве исполняемого…
Девочкам аккомпанирует сидящий на полу сингал-барабанщик. У него продолговатый горизонтально положенный барабан, похожий на бочонок. Дирижируя левой, не поджатой под себя ногой, он бойко настукивает руками в оба вертикальных днища, дважды скошенные к стенкам цилиндра и рождающие поэтому разными своими скосами три разных ноты, вроде до-ми-соль. И все же главным остается ритм, острый, причудливый, кажется, неповторимый с его преткновениями и нагромождениями.
Преподавательница останавливает музыканта и просит его и девочек повторить фигуру. Барабанщик с буквальной точностью воспроизводит головоломный ритм, а ученицы, оказывается, различают тончайшие нюансы в сменах этих ритмических комбинаций.
Казалось, что может быть примитивнее барабана? И вот перед нами виртуоз, подлинный артист-барабанщик. Своим мастерством он даже мешал нам любоваться танцующими — хотелось смотреть и на его эквилибристическую технику, на его пальцы, быстрые как у пианиста, на его вдохновенное лицо и дирижерский такт.
Еще и еще учебные классы — здесь девушки обучаются домоводству. Прямо при нас они месят тесто и изготовляют вермишель (нас не раз угощали пресноватыми вермишельными лепешками вместо хлеба к обеду). Вот прессуют пудингообразные пироги из стружки кокосового ореха… Вот режут овощи…
Время идет — уже пять часов, «файв-о-клок», то есть срок обязательного вечернего чая. И снова чаепитие в кругу учителей школы, снова речи хозяев и гостей.
Но мало того, мы идем в зрительный зал. Школьницы дают нам настоящий концерт, уже не учебный, не в белых «будничных» платьях, а в ярких национальных костюмах.
Концерт закончился совсем неожиданно. Правда, нас еще в Москве предупреждали, что нам, вероятно, придется в ответ демонстрировать и наше советское искусство, и мы даже пытались репетировать «Катюшу» и «Подмосковные вечера», хотя мы никакие не певцы и у нас мало что получалось…
И все-таки пришлось выходить на сцену и, попросив о снисхождении (ведь мы же не артисты, а геологи, географы, ботаники, педагоги), петь под цейлонским небом и «Широка страна моя родная», и верную «Катюшу», и «Веселый ветер»… Пели, мягко скажем, так себе, вкривь и вкось, и все же были рады и горды, что несем с собой не только рассказы о нашей стране, но и живые примеры ее радости и отдыха — ее любимые песни…
И снова автографы, значки, сувениры… Нет, видимо, придется подчиняться Тсамотсераму. Разве можно уклониться от намеченной программы, если нас так встречают, готовят для нас такие концерты? Мы не удивимся теперь, если в каждом новом колледже нас будут ждать все новые и новые впечатления.
В отель заезжаем не более чем на полчаса — принять душ и переодеться. В 19.30 нас уже ждет автобус, ибо, в 20 часов назначен следующий прием, диннер, буквально — обед, а в сущности — ужин, который дает нашей делегации один из членов парламента.
Загородное бёнгалоу с мозаичными стенами из дикого камня. Звуки радиолы, исполняющей к нашему приезду шаляпинские пластинки.
Раскрытые незастекленные окна, огромные неустанно вертящиеся вентиляторы, занимающие центральное место на потолке каждой комнаты, где надо бы быть люстре. Дорогая мебель — мягкие кресла, банкетки… Две-три картинки на библейские темы. Обстановка богатая и неуютная. Временный дачный стиль. Никаких привычных нам фундаментальных книжных шкафов, больших домашних библиотек. Стоит легонькая этажерочка, на ней стопка в два десятка случайных книжек. Позднее мы видели всего два дома, владельцы которых имели крупные стеллажи с книгами. Это были квартиры лидеров двух влиятельных партий.
За роялем пианистка-сингалка. Говорит о своей любви к Чайковскому, Шопену, Бетховену. Еще несколько сингалов в европейских костюмах — они исполняют под ее аккомпанемент национальные песни, темпераментные и запоминающиеся. Некоторые из них сопровождаются плясками: один из мужчин совершает гориллоподобные телодвижения — это должно изображать танец злого духа.
