– Слушая тебя, я словно в краеведческом музее побывала.
– Могу научить готовить сканцы.
– Ещё одно новое слово…
– Для этого надо замешать ржаную муку с водой, солью и сахаром в густое тесто, раскатать скалкой в круглые лепёшки и выпекать одной стороной на сковороде в печке. Сварить пшённую кашу на молоке. При подаче на стол смазать сканцы маслом и в блины положить кашу, заворачивая их в кулёчки. Русской печи у меня нет, – посетовала старушка, – в ней стряпня получалась особенно вкусной.
– Твои кулебяки с сёмгой самые лучшие во всём мире. Пальчики оближешь, – произнесла Анечка, отправляя очередной кусок в рот.
– Рыба для поморов – основная пища, – сказала бабушка, глядя на внучку. – Треску ели солёной, вяленой и сушёной. Готовили с картошкой, жаренной на растительном масле или сёмужьем сале. Завтра сделаю для вас сельдь беломорскую мачком.
– Что значит мачком? – поинтересовалась девочка.
– Тушенная с водичкой на ладке[9].
– А ещё чем питались поморы? – полюбопытствовал папа.
– Ухой рыбацкой, грибовницей. Готовили щи из куропатки, глухаря или баранины, заправляя квашеной капустой. Из костей ног оленя делали холодец. Кстати, чугуны[10] в печь ставили с помощью ухватов.
– Ухватов? – перебила Анна.
– Это такие металлические рогатины, насаженные на палку. Ели каши с киселём или молоком, пили простоквашу и ряженку. Для промысловиков готовили творог, выдержанный в печи, он назывался «ставка». В пост хлебали редьку с квасом. Из репы делали пареницу: резали овощ на крупные куски и парили в глиняном горшке под крышкой.
– Другая планета… – выдохнул отец. – Я родился и вырос в городе.
– К Степану племянница приехала, – сменил тему разговора дедушка.
– Видели, – подтвердила мама, – сорванец, а не девочка.
Прошло пять лет, как Степан поселился в маленьком полуразрушенном домике на отшибе деревни. Это был мужчина лет сорока пяти, внушительного роста, с красивым загорелым лицом, украшенным густыми усами и бородой. Тёмные длинные волосы с проступающей проседью он собирал на затылке в хвост – так его лоб и широкие брови приоткрывались, а грустные карие глаза делались ещё более выразительными. Степан носил удлинённый свитер с высоким горлом и прямые брюки. С жителями он не общался, да и они сначала были к нему равнодушны. Его разговоры состояли из нескольких фраз в местном магазине или на почте, при получении газет и журналов. Таких приезжих в селе не любили, постепенно его личность начала обрастать легендами. Говорили (а людей хлебом не корми – дай поговорить), что у него плохое прошлое: мол, он вступил в тайную секту и остался без родных и друзей. Мужчина же занимался повседневными делами и не думал, что о нём судачат. С утра до вечера стучал то молотком, то топором – подлатал крышу, поставил новый забор. Позже завёл собаку – дворнягу чёрного окраса с белым пятном на груди. Время шло, щенок рос, осваивая правила жизни и нужные команды. Когда Степан приобрёл катер, они вместе с Диком стали выезжать на другой берег реки. В доме установились порядок и спокойствие, которые были нарушены ранней весной письмом. И об этом письме толковали в деревне. Почтальон с интересом разглядывал, крутил, вертел конверт в руках, пытаясь догадаться о содержимом секретного послания. Не знали жители села, что в городе у него осталась больная сестра и её дочь. Женщина просила брата взять племянницу в Кузомень на лето, пока она сама будет лечиться в санатории. Племяшка запомнилась ему малышкой, похожей на куколку в кружевном платье, капроновых гольфах и лакированных туфлях. Из-за бантов, вплетённых во вьющиеся золотистые волосы, он в шутку называл её стрекозой.
Дом был отремонтирован, и стало возможным принимать жильцов. Мужчина занялся приготовлением гостевой комнаты. Не имея ни малейшего понятия, как общаться с девочками, и не представляя, как вести себя в необычной ситуации, он решил положиться на интуицию и случай.
Наступил долгожданный день. Степан отварил картофель и пожарил щуку на растительном масле, предварительно обваляв кусочки рыбы в муке. Надел рубашку, брюки, старенький, но добротный пиджак. Пробежался по комнатам, убедился, что везде чистота, вышел на улицу и направился к причалу. Стоявшие на помосте из брёвен кузомляне, с нетерпением дожидавшиеся прибытия доры, были удивлены появлению мужчины с окраины и терялись в догадках, кого же он встречает. Люди шептались: «Из-за того письма пришёл». Судёнышко, похожее на половинку скорлупы грецкого ореха, пришвартовалось, и из него стали выходить пассажиры. Среди них была девчоночка в модном плаще и шляпке. Степан нерешительно подошёл к ней:
– Здравствуй, Настя!
– Извините, но вы ошиблись, я Анна, – вежливо ответила она.
Мужчина растерянно посмотрел по сторонам. Больше девочек он не видел.
– Дядя, я Настя, – раздался голос за его спиной.
Он оглянулся. Перед ним стояла худышка лет двенадцати в джинсах, ветровке и кедах. Лицо скрывал длинный козырёк кепки, из-под которой торчали две тоненькие косички. Степан не удержался и снял бейсболку с её головы. Луч солнца коснулся девичьих волос, и они засияли золотом.
