Да, именно так он и читал: размеренно и глухо, голосом, севшим от табака, но звучащим с неодолимой правотой и мощью. Так, наверное, Старый мореход у Кольриджа мог рассказывать про убийство Альбатроса и встречу с кораблем-призраком. И чем дальше, тем выше, тем больше отчаяния и ликования звенело в этом голосе.
Да! Хоть горда мечтателей порода,Но Грин в слезах, и Грину не до шутки.С отребьем человеческого родаЯ пьянствую пятнадцатые сутки!Я вспоминаю старые обиды, —Пускай писаки шепчутся: «Пьянчуга!»Но вижу я: у берегов ТавридыПроносится крылатая фелюга.На ней я вижу собственное телоНа третий день моей глухой кончины;Оно уже почти окостенелоВ мешке из корабельной парусины.Но под форштевнем пенится пучина,Бороться с ветром радостно и трудно.К архипелагу Александра ГринаЛетит, качаясь, траурное судно!Каждое четверостишье заканчивалось взлетом мелодии, как будто корабль то ныряет вниз, под волну, то снова взлетает на гребень: вниз и вверх — вниз и вверх…
А облака — блестящи и крылаты,И ветер полон свежести и силы.Но я сейчас забыл координатыСвоей лазурной пенистой могилы!С ядром в ногах в круговорот лучистыйЯ опущусь… А зори будут алы,И так же будут пальмовые листьяСвергаться на звенящие кораллы.А впрочем — бред! И небо голубое,И пальмовые ветви — небылицы!И я умру, наверно, от запояНа жесткой койке сумрачной больницы.Ни облаков… ни звезд… ни пестрых флагов —Лежать и думать хоть о капле водки,И слушать бормотанье маниаков,И гнуть в бреду холодные решетки!Сейчас я пьян. Но мной шестое чувствоПо-прежнему надолго овладело:Да здравствует великое искусство,Сжигает мозг и разрушает тело!Мне не нужны посмертные награды,Сухих венков затрепанные ленты,Как гром щитов великой «Илиады»,Теперь мне внятны вечные легенды!Я выдумал сияющие страны,Я в них впивался исступленным взором.Кровоточите, пламенные раны!И — гений умирает под забором.Скорей звоните вилкой по графину,Мы освятим кабак моею тризной.Купите водки Александру Грину,Не понятному щедрою отчизной!…Я видел Грина в сумеречном горе,И, в качестве единственной отрады,Я верую, что есть на свете море,И в нем горят коралловые гряды.Лишь спустя много лет я узнал, что Марков был арестован еще в 1932 году; его пришили к делу «контрреволюционной группы» сибирских писателей вместе с Леонидом Мартыновым и Павлом Васильевым. После допросов на Лубянке, голодовки и карцера он был отправлен в ссылку на Север — сначала в Мезень, потом, по заступничеству М. Горького, в Архангельск. Через несколько лет он вернулся в Москву, но в 1937 году как вредный элемент выселен за сотый километр и вплоть до начала войны прожил в Можайске. И слава Богу, что только так.
Недавно опубликованы некоторые страницы его Лубянского дела. Среди улик было стихотворение под названием «Расстрел Гумилева». Конечно, Марков — наследник гумилевской, романтической традиции в русской поэзии; хотя, если совсем честно, знаменитые «Капитаны» выглядят ряжеными мальчишками по сравнению с «Александром Грином», его неоспоримой подлинностью.
