Рабочие наконец-то прибыли. Всей театральной рутиной – уборкой, проверкой оборудования и ремонтом – теперь занимались другие люди. Меня поразил профессионализм команды: четверо мужчин и три женщины всего за два дня подготовили театр к первому представлению и провели монтировочную репетицию.
На первой неделе шли шоу варьете, стали приезжать артисты. Театр быстро превращался из холодного, темного и, что самое главное, пустого здания в место, где работало множество людей. С ними в театр пришел шум, начались мелкие происшествия и склоки, появились дружеские отношения, а также целеустремленность, которая окружает любую тесно спаянную группу людей.
За сценой в спешке доделывали декорации, калибровали освещение, поднимали и опускали кулисы, с балкона кто-то выкрикивал распоряжения. Прибыли три музыканта, чтобы аккомпанировать артистам.
Администратор нанял временного ассистента, чтобы тот помогал убирать и готовить зрительный зал, продавать билеты и напитки и договариваться с медиками. Деловитость этих людей зачаровывала, однако из-за них работы у меня практически не осталось.
Бо́льшую часть представления я посмотрел из-за кулис – и разочаровался. Номера были самые примитивные и скучные; я понятия не имел, что такое до сих пор показывают в театрах. Конферанс обеспечивал комик средних лет, арсенал которого состоял из непристойных шуток – невероятно избитых и потому несмешных. На сцене выступали жонглер, дуэт певцов оперетты, чревовещатель, цирковой велосипедист, сопрано и труппа танцовщиц. Когда представление уже подходило к концу, я вдруг сообразил, что остался только из-за этих танцовщиц. Одна из них показалась мне довольно симпатичной и, кажется, несколько раз одобряюще улыбнулась мне, но когда я попытался с ней заговорить, она меня отшила.
Хотя потом я уже не тратил время на представления, меня удивляло и даже радовало то, какое удовольствие от них получают зрители.
Властелина мы ждали во второй половине недели – к тому времени нам следовало освободить место на уже забитой автостоянке позади театра. Утром, в день его приезда, я сидел в кабинете Джейра и наслаждался тишиной, пока Джейр вводил в компьютер данные о доходах и расходах за неделю.
Позднее должно было начаться дневное представление, но пока мы ненадолго оказались одни, словно в те последние дни зимы.
– Призрака больше не видел, Хайк? – вдруг спросил Джейр, не отводя глаз от монитора.
– После того раза – нет.
– Точно?
Мне уже неоднократно пришлось пожалеть о том, что я рассказал о призраке Джейру – с тех пор он постоянно надо мной подшучивал.
Я промолчал.
– Я просто подумал – наверное, ты уже заметил, что у тебя за спиной, – сказал Джейр.
Конечно, я немедленно обернулся и, к моему удивлению (а поначалу – ужасу), обнаружил, что холодное, похожее на маску лицо нависает прямо за моим плечом. Я невольно вскочил.
– Хайк, позволь тебе представить – господин Коммис, звезда наших будущих представлений.
Рядом с моим стулом стоял худощавый человек в костюме мима, с головы до ног закутанный в мягкую черную ткань, не отражающую свет и плотно прилегающую к телу. Я четко видел только его лицо, раскрашенное ослепительно белым. Все черты лица полностью покрывал грим, и уже на гриме были нарисованы их карикатурные версии: брови вопросительно изогнуты, уголки рта опущены, а вместо носа – две черные точки. Даже веки артиста были раскрашены, и когда он мигал, вместо настоящих глаз появлялись другие – стилизованные голубые глаза.
– Коммис, это мой помощник Хайк Томмас.
Коммис преувеличенно широким движением снял с головы несуществующую шляпу, замысловато покрутил ей в воздухе, затем с поклоном прижал ее к груди. Выпрямившись, он быстро раскрутил невидимую шляпу на указательном пальце, подбросил ее в воздух, покачал головой из стороны в сторону, пока шляпа вращалась, а затем неожиданно нырнул так, чтобы она приземлилась точно на голову. Затем с улыбкой еще раз поклонился.
– Э-э, доброе утро, – сказал я невпопад.
Коммис с улыбкой сел на свободный стол, скрестив ноги.
Секунду спустя он уже ел воображаемый банан, медленно и тщательно очищая его, а затем снимая с плода тонкие нити кожуры. Закончив, он облизал пальцы и бросил шкурку на пол. Приподняв ягодицу, сделал вид, будто пукает, затем с извиняющимся видом помахал рукой, разгоняя скверный запах.
Потом он наточил невидимый карандаш, сдул с него стружку и извлек им серу из уха.
Когда мы с Джейром налили себе кофе из кофемашины, Коммис отказался от напитка, но извлек из воздуха воображаемую большую чашку с блюдцем, которая, очевидно, была до краев наполнена обжигающей жидкостью. Осторожно держа чашку в руках, он слегка подул на горячий напиток, помешал в чашке невидимой ложкой и вылил немного жидкости на блюдце, чтобы отхлебнуть из него. Он продолжал это представление до тех пор, пока мы с Джейром не выпили кофе, и тогда убрал свою чашку.
Когда я пытался заговорить с ним, он не ответил (но прижал ладонь к уху – видимо, показывая, что глуховат). Джейр посмотрел на меня и неодобрительно покачал головой.
