В конце недели Властелин дал последнее представление, и я помог Денику разобрать аппарат и перенести его в фургон. По условиям контракта, стекло досталось нам, и когда Властелин уехал, мы с Джейром обсудили сложившуюся ситуацию. Вариантов было немного: мы могли попытаться продать стекло, разбить его и выбросить или оставить в театре. Джейр сказал, что почти всю неделю в театре был аншлаг, поэтому если Властелин захочет вернуться на Омгуув на следующий год, театр, разумеется, его примет. В таком случае стоило сохранить стекло – это позволит сэкономить время и деньги.
Мы с Деником вернули стекло в «упряжь» из веревок и подняли на лебедке на колосники. Там оно и висело, смертоносное, словно огромное лезвие, и тихо раскачивалось, если кто-то открывал двери на склад декораций.
Теперь я мог уехать. Я сложил вещи, купил билет на рейсовый автобус, объезжающий остров по круговому маршруту, и зашел в театр, чтобы попрощаться.
Конфликт с Коммисом омрачил мои последние недели в театре, и поэтому я буквально заставил себя вспомнить, что не зря тратил здесь время. Даже негативные ощущения и отрицательный опыт когда-нибудь мне пригодятся. В конце концов, меня ждут еще два года колледжа в Эвлене, и многому предстоит научиться. Возможно, остальные работники театра устроили мне, как самому неопытному, своего рода инициацию?..
Джейр поблагодарил меня за помощь. Я ответил тем же, признавая то, что я в долгу перед ним.
Затем я сказал:
– Расскажи мне про Коммиса. Что с ним такое?
– Когда он в костюме, то всегда работает или репетирует. Тебе просто нужно было ему подыграть.
– Я и подыгрывал, немного. Ты хорошо его знаешь?
– Не больше, чем других исполнителей. Он выступает в нашем театре уже несколько лет, и в городе у него огромное число фанатов. Проданы почти все билеты.
– Он живет здесь, в театре?
– Снимает жилье где-то на окраине, но во время выступлений переезжает в одну и ту же гримерку – в самую маленькую, на вершине башни. Из здания выходит редко. Может, заглянешь к нему перед отъездом, попрощаешься? Если повезет, он с тобой даже поговорит. Он совсем другой, когда не в образе.
– Ладно.
Теперь поведение странного маленького мима начинало казаться… почти нормальным. Я пожал руку Джейру, а затем – быстро, пока не передумал, – поднялся по спиральной лестнице на верхний этаж здания. Здесь я бывал редко – поначалу заходил пару раз, чтобы убраться в гримерных, но, в общем, делать здесь мне было нечего.
Взбираясь по лестнице, я невольно подумал, что Коммис наверняка знает, что я к нему иду. Иногда он предугадывал мои действия так точно, словно обладал даром предвидения. Вот сейчас придумает какой-нибудь новый трюк: выпрыгнет на меня из засады, притворяясь большим пауком, сделает вид, будто набрасывает на меня лассо, или еще что-нибудь откаблучит.
Немного задыхаясь после подъема, я негромко постучал костяшками пальцев в дверь, разглядывая прикрепленную к ней блестящую звезду, а под ней – имя, аккуратно написанное на карточке. Никто не ответил, и я постучал снова. Решив, что такой молчаливый артист, как Коммис, не говорит гостям «Входите», я толкнул дверь и, полный дурных предчувствий, зашел в комнату и включил свет.
Коммиса внутри не было, поэтому я сразу же вышел, только успел заметить зеркало и стол, коробочки грима, ширму и костюмы на вешалках. Единственным необычным предметом была стоявшая у стены узкая раскладушка, на которой лежала уличная одежда.
Я выключил свет и закрыл дверь. И сразу же открыл дверь снова. Включил свет.
Среди одежды была желтая рубашка и яркие голубые пляжные шорты. Теперь я заметил, что на стуле рядом с кроватью лежит пышная рыжая борода, длинные усы и накладные брови.
Я вернулся за кулисы и увидел, что Коммис на сцене один. Я стоял в тени, и он меня не заметил – похоже, наконец-то занялся работой: ходил по сцене, отрабатывая движения. Мелом он нанес на досках пола временну́ю разметку по минутам, а затем, передвигаясь между этими точками, разыграл небольшую пантомиму. Я видел, как он борется с ветром, который вырывает у него зонтик, видел, как пытается снять кусок липкой бумаги, попавший на лицо, как готовится принять ванну. Коммис работал тихо и профессионально, видимо, не думая ни о публике, ни о коллеге, которого мучил бесконечными дурачествами.
В его присутствии я постоянно совершал поступки, о которых впоследствии сожалел. Я не мог забыть о том, что обнаружил в его гримерке, о том, что я, сам того не подозревая, уже несколько раз видел Коммиса не в образе. Я знаю, какой он на самом деле.
Я поднялся на колосники, нашел веревки, которые удерживали огромный лист стекла, и ослабил два узла. Веревки по-прежнему надежно удерживали стекло.
Наверное.
Лист стекла висел прямо над метками Коммиса.
Я покинул здание театра, выйдя через склад декораций. Самую большую дверь я намеренно оставил открытой, чтобы сквозь нее постоянно дул сквозняк. Мне было страшно, я испытывал чувство вины, но вернуться не хотел – не мог.
