– В смысле какая разница, если это все не по-настоящему?
– Вот это, – Второй крутанул кистью, обводя кабинет, – тоже не по-настоящему. А вы все равно что-то мне рьяно доказываете, будто и правда верите, что сидите в клинике и говорите со своим двойником. Не удивились ни на секунду. Поэтому какая разница, что буду думать обычный я, замученный похмельем, работой и часами в метро до этой самой работы, если у обычного меня и прыщ вскочить может, и не с той ноги я встану, и в магазинной очереди мне нахамят? Как это меняет то, что сейчас я врач и люблю вас искренне, потому что обязан и потому что могу? Я ведь сам захотел. Меня сюда никто под дулом пистолета не провожал. Я захотел любить хотя бы час и собой хотя бы час не быть, а быть кем-то лучше, чем я.
В кабинете погас свет. Как-то сам собой органически погас, и только в полутьме Гранкин понял, как раздражала яркая желтизна. Кабинет выдохнул, расслабляясь, а стены, до того гулкие и шепчущие, замолкли.
– А как мне дальше-то жить? – спросил Гранкин, остервенело растирая влажный холод по щекам.
– Ну, на такие советы у меня уже нет полномочий. Давайте так: у всего есть цена, и вам будет казаться, что вы растворяетесь, и вам будет казаться, что люди сливаются в одну книжку без картинок, а еще будет казаться, что пациентов вы больше не ощущаете людьми. Просто потому, что цену в любом случае нужно платить. Все это будет. Но вы – заведите себе, наконец, хорошую пачку антидепрессантов. Поговорите с кем-нибудь – со мной тут разовая акция, но у вас полное отделение коллег. И Слава – больная, не без этого, но хорошая. Откройте уязвимость и позвольте ей зажить на воздухе, чтобы не гнила.
Второй немного подумал, постучал ногтями о записную книжку, протер очки, громко и смешно шмыгнул, а потом сказал еще:
– Я вообще думаю, это нормально – иногда теряться. В роще калиновой, в роще осиновой, знаете ли.
Он сел на подоконник, закурил, и рыжий кружочек сигаретного кончика вспыхнул от первой затяжки.
– Спокойной ночи, Гера, – заключил он и опрокинулся спиной в черный провал окна.
С полсекунды из рамы торчали ноги, а потом беззвучно исчезли. Гранкин остался один.
Спокойной ночи, шептали стены. Вот что они пытались сказать. Спокойной ночи. Спокойной ночи, Гера. Вот же, как все понятно и четко. Спокойной ночи.
Прибитая к полу тьма обволокла его, как сладкая вата обволакивает деревянную палочку. Он лежал на полу, пустой и спокойный, намереваясь проспать еще несколько месяцев. В спячку, как большие мохнатые звери, в тепло собственного подшерстка, в сладкий землистый запах норы, в тишину, совсем не похожую на вечность, но так стремящуюся ее изобразить. В себя – потому что никогда раньше не было так безопасно в самом себе.
Пускай завтра работать с семи утра. Пускай. Пускай завтра календарь выстроится по-человечески и будет какой-то нормальный день недели, чтобы время дальше sкак-то нормально шло. Пускай ничего удивительного не произойдет, пускай удивительного в принципе не бывает. И плохо будет. И хорошо, если повезет. Ничего страшного.
Больше не было ничего страшного.
