– А я вижу, что с вами происходит! Вы просто закомплексованное чмо, у которого ни кандидатской, ни опыта – ни хуя. Сидите и строите из себя всякое, чтобы хоть что-то из себя представлять. Устраиваете шоу для собственной самооценки. А на самом деле вы домой приходите и начинаете на стены орать, как вас все заебали, как жизни не остается от них, как все по ночам трезвонят о своем говне и какие все тупые. А потом сидите и жалеете себя, и срать вы хотели, что у других происходит. Гуманистом себя зовете, а весь гуманизм ваш – на сопле держится, на сопле и комплексе неполноценности. Разве не так?
И Второй молчал, потому что все было так.
Парень был – шизофреник шизофреником. Считал, что на его телефоне лежит проклятье, поэтому сначала разобрал его до винтика, а потом провел обряд и похоронил несчастные запчасти во внутреннем дворе. Мать не верила – ну не может же мой мальчик, такой хороший, такой умный! Звонила каждый день, каждый вечер, когда у Второго уже мозг разучивался думать, и по два часа выспрашивала: а почему такие таблетки? а обязательно нейролептики? они разве не бесполезны? у него разве не расстройство личности? а мы глицин пили по десять штук, и ему сразу лучше становилось, а вы чем лечите? а я приеду и лично с вами поговорю, подождите, я в следующий вторник приеду, потому что не может такого быть, потому что вы чем-то не тем лечите, потому что нам в частной клинике говорили, что это расстройство личности, в частной клинике давали пустырник, в частной клинике с ним психолог и ароматерапевт разговаривали каждый день, а вы чем тут занимаетесь? а он стал вялым, а он спит много, а я приеду и поговорю, а я его заберу от вас.
Через неделю Второй сказал: забирайте. Выписал на все четыре стороны, острого и недолеченного. Мать отменила ему таблетки. Парень через месяц вернулся – трясущийся и почему-то с тонкими отельными тапочками в руках. Говорил, что он марионетка, а управляет им невидимый кукловод.
Женщина на консультации ходила – лет тридцать пять, бывший муж бил до сотрясений, так и заработала органическое расстройство. Не жизнь, а фильм Балабанова, хтонь за хтонью – мать у нее лежала в онкологии, брат употреблял и воровал из квартиры, в одном флаконе все, чем обычно выжимают слезы в русской прозе. Женщина пила до реалистичных галлюцинаций, боролась с инопланетянами и не появлялась дома целыми сутками, а потом приезжала к матери бывшего – на дочку посмотреть. Позвонила Второму, сказала: очень плохо, плохо и страшно, и приезжайте, пожалуйста. Второй приехал. Она вышла из душа, налила вина и сбросила полотенце. Второй сбежал и больше не отвечал.
Дед лежал лет девяноста. Про таких говорят «несохранные» – даже не говорил уже, а монотонно повторял одни и те же слова, ковырял себе кожу вокруг ногтей, ночами бил стену кулаком. Второй только начал лекарства подбирать, а родственники передумали и отправили деда в ПНИ. И был какой-то дурацкий, мутный, может, даже похмельный рабочий день, и не было сил переубеждать. Чуть-чуть не довезли, потом крюком до морга через пробки по гололедице.
Второй молчал долго. Продолжения ждал.
– Не отвечаете мне, – рассмеялся Гранкин. – Ну не отвечайте. Дальше пытайтесь себя оправдывать и жалеть, давайте дальше. Проблемы у него какие – с людьми общаться неинтересно стало! Бедный-несчастный. А сколько говна сам наделал, сколько раз ошибся!.. Никиту помните? Никита умер! У-мер, понимаете? Нет его! А вы глазом не дернули. Еще подумали: хотя бы лечь в отделение не успел, с судом не будет разборок. Так?
Гранкин чувствовал, как теряет мысль, как пытается сказать обо всем и одновременно, а выходит такая же пестрая чехарда, как иной раз у пациентов. Он не знал, что говорить, и пребольно укусил себя за язык, но так и не смог до крови. Это разозлило еще больше.
– Честно, – сказал он, – очень хочется вам морду набить.
Второй хрюкнул:
– «Бойцовский клуб» какой-то.
– Согласен, тупо.
И будто еще хотелось о чем-то сказать, да о чем уже? Неизгоняемая привычка – постоянно пытаться найти оправдание, почему тебе плохо, когда плохо из-за всего сразу и просто так. Как может не быть плохо – настоящий вопрос. Глазам стало горячо до жжения, будто в них опрокинули целую перечницу и что-то попало в нос, на губы и кололо там, сверлило микроскопические дырочки. Гранкин ненавидел плакать – впрочем, как и все остальные проявления себя.
Второй слез с подоконника. Сел на запыленный пол с черточками от подошв и посмотрел снизу вверх так, что все мимические морщины сразу стали глубокими и темными.
– Гера. Ге-ра, – сказал он, а потом ненадолго замолк.
Гранкин заметил, как плохо со стороны звучит его голос – высоко и скрипуче, даже с какой-то раздражающей манерностью, которую он никогда за собой не замечал.
– Двадцать пять лет Гера, – всхлипнул Гранкин замызганным штампом уровня «Кривого зеркала». – Двадцать шесть уже скоро, наверное.
