За неделю до попытки самоубийства Гранкин, от пива смелый и красивый, раскопал когда-то записанный контакт и приехал к полуночи, громыхая в звонком опустевшем метро. В спокойном дворе в Хамовниках клены доставали ветвями до третьего этажа – милая черта старых районов, всегда похожих не на Москву, а на какой-нибудь Саратов или Краснодар. Совершенно удивительно после гольяновских новостроек, где натыканы молодые деревца и улица перестанет быть похожа на картонный макет лет через двадцать. Гранкин вошел по коду, честными глазами посмотрел на вахтершу и попытался сделать вид, что знает, где лифт. С опозданием подумал, как тупо притворяться жителем Хамовников, когда у тебя пальто за тысячу рублей и шлицу все никак не вспомнишь распороть.
Несколько квартир были скуплены и переделаны в одно франкенштейново пространство. Музыка и фиолетовый свет явно хотели быть в истерично нарезанном клипе, но почему-то оказались в грустном евроремонте с гипсокартонными арками и глянцевыми потолками. Мужчины сосали из пластиковых стаканчиков коктейль, который Гранкин для себя назвал «Зеленый слоник», – смесь водки и тархуна в произвольной пропорции, а женщины потихоньку опустошали бокалы с шампанским. Гранкин спрятал под пиджак бутылку и зарылся в кресло-мешок в углу.
Он бы никогда не ответил, зачем поехал и что искал. Сработало надрывное алкогольное желание сделать хоть что-то, выбивающееся из привычного, а еще то, что жизнь вроде как одна – и ту все чаще хочется как-нибудь закруглить. Он пил и смотрел. Безвкусный дресс-код разрешал мужчинам прийти в одежде для людей, а женщинам предписывал белье и шпильки, и оттого особенно живо вспоминалось, что патриархат существует. Так и собрались человек десять в главном зале и еще неизвестно сколько по отдельным комнатам – стареющие мачо, похожие на чуть примажоренных дачников, и странные, едва ли напоминающие людей существа, криво ступающие на каблуках, втягивающие живот, бесконечно неуютные в собственном теле.
Подошла познакомиться девушка – Гранкин не рассматривал лица, поэтому ее образ так и остался агрессивными грушевыми духами и сгрудившимися в уголке глаза блестками. Как зовут, чем занимаешься. Она теребила волосы на задней стороне его шеи, а Гранкин, обшаривая глазами зал, рассказывал: «Организаторшу видишь? Истероидная психопатка, слишком уж резкая в проявлениях. Вон тот мужик в белой рубашке – органик, вылизанная внешность и совершенная бесчувственность на лице. А в черной водолазке, видишь, с плеткой ходит? Бывший героинщик, неестественная худоба, характерная мимика и вон как жилы вздымаются на руках». Девушка спросила: «А я?» Гранкин подумал – шизоаффективная. Сказал: «Здорова ты, нормальный человек».
Допил и уехал.
– Самое страшное, что это не какое-то помутнение сознания, – продолжил Гранкин, не считывая ни одной настоящей эмоции в лице Второго. – Это мир какой он есть. Безвкусный. Обыкновенный. И ничего необыкновенного в нем не происходит, потому что все объясняется: любая человеческая придурь, любое проявление личности. А если что-то не объясняется, это ты плохо учился. А я учился хорошо. И с пациентами – то же самое. Я смотрю их, трагедия за трагедией – простите за высокопарность, но ведь правда, – и не чувствую вкуса каждой конкретной. Они уже не ощущаются чем-то по-настоящему значимым, чем-то, что выделялось бы из обычного течения жизни. Они типичные и каждый день. Хоть тридцать три пациента у тебя умрет, но, если сегодня вторник, завтра будет среда. Хоть ты сам умрешь самой забористой смертью, какую сможешь придумать, – после среды четверг. Ничего не изменится, вкуса не появится. Это устойчивая такая трещотка по голове, и в этой трещотке ты уже не понимаешь, что чувствуешь. Вот вы со мной сейчас говорите, добренько говорите и как-то сопереживаете, а потом сядете курить и будете жаловаться, как я вам мозги выжрал. Это гуманизм или мизантропия? Пытаться всех спасти и с той же силой всех ненавидеть?
Гранкин остановил себя. Стало вдруг ужасно противно. Он ныл, причем самым отвратительным видом нытья, с красивыми словами, – как тринадцатилетний борец с системой. Объяснял очевидные вещи с таким видом, будто один в целом свете их знал.
– Нет, стоп. Не молчите. – Второй чуть наклонился корпусом вперед, не прерывая зрительного контакта. – Я же вижу, что сейчас с вами происходит. Вы разговорились, а потом вспомнили, что так нельзя, и теперь себя за это кусаете. Остановитесь. Вас все равно никто больше не слышит. Давайте дальше.
