Окоп пах дождевыми червями и пацанячьим потрохом. Вадим в окопе лежал, как в постели с женщиной (пусть женщина у него появилась сильно позже) – совершенно не понимая, что делать. Таз каски сидел на носу, поэтому что-то разглядеть было невозможно и приходилось воображением дорисовывать красочные взрывы, палить куда придется, намазывать джем на галету пальцами вслепую и поздно понимать, что это паштет.
– Ну это я, короче, только в окопе страдал. Потом меня в саперы перевели. Потому что я был мелкий, руки ловкие, весу не хватит на мине подорваться. И жизнь началась. Ты же знаешь, что это только в кино надо красный проводок перерезать?
– А в жизни как? – спросил Гранкин, не успевая записывать: «Чечня», «семь», «мент», «окоп».
– Подковыриваешь у мины крышку. А внутри – мазня какая-то, каша. Я тогда еще в школу не пошел, физику, сам понимаешь, не учил. Но я был удачливый. И до сих пор, собственно, удачливый. Смотрел на шоколадные яйца и третьим глазом понимал, в каком самая крутая игрушка… Ты это не записывай, слышь?! Третий глаз – это не реально третий, это образное выражение, а я типа интуицией чувствовал. От яйца с крутой игрушкой как бы тепло, к нему рука сама тянется. То же с минами. Ты просто понимаешь, что делать. Поэтому кто-то тридцать лет сапером работает, и ничего, а кто-то, как грицца, ошибается один раз. Талант нужен.
В кабинете Сергея Викторовича всегда было холодно. Окон он не закрывал даже в минус – мол, ему так лучше думается, – и в стылую морось улицы Гранкину иногда даже удавалось покурить. Если Сергей Викторович разрешал. И если Лидия Павловна точно не собиралась врываться.
– С Борщевиковым говорил? Как тебе? – спросил Сергей Викторович, морщась. – В окно выдыхай, Гер. Книги провоняешь.
Половина книг – древнющие учебники, используемые единственно для того, чтобы их ругать, – давно были прокурены, другая половина – штук двадцать экземпляров «Вялотекущих и шубообразных» авторства самого Сергея Викторовича – так пахли типографской краской, что дым бы не перебил. К тому же маленький, по отношению к высоте потолка какой-то совсем дурацкий книжный шкаф стоял у противоположной стены. Но Гранкин все равно нарочито выдохнул в окно, укалывая нос длинными дождевыми каплями.
– Говорил. – Из-за дыма голос получился глухим как зевок.
– Параноидная шизофрения? Вот эти идеи. Про Чечню. Про мента. Говорил тебе?
– Не уверен, у него же… мышление как будто не нарушено. Не знаю, логические связки… Я почти уверен, что ничего за ним не достраивал.
– Ну смотри. Тебе отдаю. Тебе полезно. Ты в куртке, кстати?
– Что? – Гранкин обернулся, едва не свалившись с щербатого деревянного короба батареи.
– Спрашиваю, у тебя куртка в гардеробе? Или ты так пришел?
– У меня… свитер под халатом. Утром нормально было.
– А много тебе еще?
– Дневники написать.
– Давай в темпе. Подвезу до метро, а то сляжешь. Погода – ни одного цензурного слова.
Ощутимо октябрело. Гордость Гранкина была красивым словом, ничего не означавшим, – особенно когда свитер успевал потяжелеть и промерзнуть за десять метров от козырька до машины. Кирпич психиатрической клиники имени Свиристелева, как облизанный огромной собакой, стал темно-красным и глянцевым. И даже не так сильно кусало, что Лидия Павловна может сейчас выйти и заметить – в любимчиках, мол, ходишь, не стыдно?
– Спал сегодня? – Лицо Сергея Викторовича неоново подсветилось приборной панелью.
Гранкин покачал головой.
– Спи. Адрес помню.
Гранкин тек дворами, переливаясь с куцых тротуаров на заросшие окурками клумбы, – в один из потайных карманов московского центра. Вокруг впечатывался в землю мокрый красный кирпич, желтый фонарный свет бликовал в многогранниках домов, небесная чернота сосала пальцы деревьев. Из клиники Свиристелева, нагибаясь, чтобы пролезть в дверь, вышел мент – тонкий, весь в форменной плащовке, сморщенной на орясинах локтей и коленей. Помахал и приблизился в несколько больших шагов.
– Гранкин! Вы ведь Гранкин? А мы вас жда-а-али! – высоко и мелодично сказал мент, протягивая руку.
– Только не забирайте меня в Чечню, – ответил Гранкин, осторожно пожимая жесткие хрусткие пальцы.
Мент рассмеялся – уголки его рта разъехались до самых ушей, и многозубье рта отразило свет.
– Чечня кончилась, глупый. Пошли. Пошли-пошли, Вадиму скучно.
Вадим был все там же – в коридоре, лежал грудью на столе. Впивался ухом в циферблат наручных часов.
– Что слушаете? – зачем-то спросил Гранкин, ощущая затылком холодное шуршание формы.
– Время, – с пафосом ответил Вадим.
Развернулся лицом, приложил другое ухо:
– Ты знал, что прошлое, вообще, так же изменчиво, как и будущее?
– Не знал. Почему?
– Ну смотри: будущее зависит от того, что ты вообще сейчас по жизни делаешь, так? Так. А прошлое… все думают, что оно, типа, куда-то уже записано, как в книжечку. Но книжечки нет. Нет книжечки. А свидетели там какие-то – ваще херня.
– Но ведь прошлое… прошло, нет? Я имею в виду, каким-то определенным образом.
– Ты мента видел? – Вадим дождался кивка и продолжил: – Чем докажешь?
