По полу струйками, следуя стыкам плитки, полезла темнота, искря матовым плащевым блеском. Гранкин обернулся.
– Вставай, Гер. Приехали. – Сергей Викторович сжал пальцы на его плече, и мир вернул ясность: боль в стекшей по сиденью спине, визгливый неон приборной панели, свет лампочки над подъездной дверью.
– А, да… Спасибо.
Съемная однушка – у черта на коленочках, навсегда разложенный диван и пивные банки на всех горизонтальных поверхностях, перегоревшая лампочка на кухне и черная плесень в ванной. Гранкин упал, разувшись без рук, пятками. Вдохнул дом – пыль, пепел, особенную гольяновскую гниль, жареную курицу из забегаловки напротив, навязчиво напоминающую поесть.
Гранкин представил, как делает волевое усилие и выбрасывает тело на кухню варить гречку. Как несмело блестит серебром кастрюля. Как вода волнуется от капель пара со дна, собирающихся в упругие пузыри. Как зерна, напряженные от сухости, медленно расслабляются, разнеживаются, бухнут. Как они, чуть передержанные и чуть пересоленные, скользят по пищеводу, обнимая теплом. Как молочный суп с макаронами, оставленный в той законопаченной части детства, где он еще не странный. Где взрослое бытийствование предстает пока не набором невнятных дней, а россыпью несуществующих впечатлений, вспышками недостижимых эмоций о никогда не существовавших ситуациях.
Гранкину девять – никто еще не зовет его Гранкиным, фамилия в принципе ощущается инородной, приколоченной к грудине на ржавый гвоздь. Гранкина не любят отсутствующие подвески на люстре, шершавые тканевые корешки, выступающие стыки пола, одноклассники, мама и кошка. На бежевых в легкую блестку стенах пестреют Терминатор, Люк Скайуокер и Джеки Чан. За обоями хрустит и чавкает. Отец молчит, а мама бубнит неразличимо, суетливо, раздраженно. Тогда можно было уснуть, опустив руку под кровать (смотрите, монстры, не боюсь вас), и приснился бы Джеки Чан – даже когда дымилось в духовке что-то сожженное, а родители бросали друг в друга пепельницы, – снился Джеки Чан. А теперь только детство снилось. Обои в блестку. Всякая такая тоска, будто смешные сны как горки в луна-парке – вырос выше 150 сантиметров и не пройдешь теперь.
Мама говорила: «Вот отучишься, вот хирургом станешь, и тогда все что угодно, в своей квартире можешь хоть кровать не заправлять, хоть питаться этими твоими кириешками». Поэтому еще иногда снился доктор Хаус. Или сам Гранкин в костюме доктора Хауса – длинный халат по земле волочится, как шлейф невесты. А отец говорил, что Гранкин гинекологом будет, потому что только мужчины нормальные гинекологи, потому что на роду написано, – и снилось строение матки из учебника биологии за восьмой класс. Странно было, что матка сверху шире, чем внизу, поэтому она перевернутая ходила на фаллопиевых трубах и трещала шейкой, как гремучая змея.
Но Гранкин вырос, чтобы заниматься всякой чепухой, поэтому после неизбежных родителей снились пациенты психиатрической клиники имени Свиристелева. И всю ночь приходилось ворочаться, разбираясь с дневниками, гоняться коридорами, поскальзываясь пятками по намытому, выслушивать, как Сергей Викторович рубит: «Вот кандидатскую напишешь и питайся кириешками».
Будильник был неотвратим и отвратителен. Октябрющая морось, казалось, не проходила со вчерашнего дня и по дороге от дома до метро и от метро до клиники успевала наполнить нос соплями.
– У нас тут вообще очень уютная, безопасная атмосфера, – заверил Гранкин, стараясь проследить траекторию взгляда и закрыть спиной кусочек коридора, объятый безобразием.
Мама нового пациента – какое-то учительское было имя, Мария Ивановна, что ли, – нахмурилась:
– А это что?
В кусочке коридора, широко расставив и согнув в коленях ноги, свернув покатую спину в напряженную створку ракушки, Вадим Сапер показывал нянечке, как стрелять из воображаемой снайперской винтовки.
– Смотри, значт… – Он выплевывал звуки юного голоса с нарочитой хрипотцой. – Тут ноги – самое главное. А вообще отдачи нужно не бояться, но знать, что она будет. Когда ты как бы заранее знаешь, она тебя сама боится.
Нянечка слушала чутко, мимически откликаясь на ударные звуки, – так влюбленные девушки слушают чушь приглянувшихся душнил.
– Это Вадим, – ответил Гранкин. – Он не опасный, просто пообщаться любит.
На обходе Вадим был улыбчивым, довольным женским вниманием. Энергично потерев переносицу под очками, Гранкин смазал с век сонливость:
– На чем мы с вами вчера остановились? На Чечне?
– На времени. Но мне сейчас лениво об этом. Духота. У тебя как дела?
У Гранкина давно такого не спрашивали – даже забыл, как отвечать. Не рассказывать же обо всем – о том, как всю ночь работа-работа-перейди-на-Федота, о том, что диагноз самому Вадиму одни высшие силы придумают, а если Сергей Викторович не придумал, то и они не помогут, о том, как мир кажется хрустальной вазочкой, саму себя отражающей и звенящей высоко на одной ноте.
– У меня замечательно.
– И это замечательно. Чего ты хотел, Чечню?
– Думаю, никто бы не хотел снова Чечню.
– Дак и я не хочу. Давай я лучше про клуб. Ну, веселее будет. Интересно?
– Рассказывайте.
