Тем временем, Эльзе отвезли в концентрационный лагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина. Здесь она прожила еще несколько недель, перенесла еще более страшные лишения, и впала в почти коматозное состояние. Спасение пришло однажды утром, в сентябре 1944, когда капо ее блока, полька, позвала ее по имени. Эльзе отвели в административный блок и внезапно сказали: «Тебя освободят». Ей приказали принять душ, первый со дня прибытия в Освенцим. Потом, голую, ее отвели в комнату, где лежали целые кипы одежды. Она замерла, «слишком напуганная или потрясенная, чтобы что-то предпринимать – голая, мокрая и испуганно вращающая головой, наверное, ожидая наказание за то, что вообще нахожусь здесь, ведь меня уже били раньше, хоть я ничего плохого и не делала». Только когда прошло уже какое-то время, а девочка так и не выходила, в комнату вошла какая-то женщина и помогла ей одеться. Потом Эльзе стояла в ожидании в каком-то кабинете административного блока, пока туда не провели ее приемного отца. Когда Эльзе его увидела, все ее тело «онемело»: «Я вся онемела и ничего не чувствовала. Если бы мне сказали: “Господь Всемогущий пришел сюда, чтобы повидаться с тобой”, – на меня это не произвело бы совершенно никакого впечатления». Прежде чем Эльзе отпустили, ее заставили подписать документ – это была стандартная практика для заключенных, покидающих концентрационный лагерь, – в котором она обещала не обнародовать, где была и через что прошла. «Мне не пришлось ставить крестик, потому что я умела писать, – говорит Эльзе. – И я думаю, это первая в жизни подпись, которую я поставила на документе».
Затем Эльзе вместе с отчимом села на поезд, отправлявшийся в Гамбург. В их вагоне ехал немецкий офицер, и Эльзе помнит, как ее отец рассказал ему об аресте своей приемной дочери и ее жизни в тюрьме, и все из-за того, что ее бабушка была цыганкой: «И он поднял мою юбку и показал ему мои ноги, покрытые большими язвами, и сказал: “Вот за что вы сражаетесь на фронте”». Ответа офицера она не помнит. Но зато прекрасно помнит, что когда вернулась домой, ее старшая сестра приготовила ей пирог из картофельного пюре (сахар выдавался по норме), сварила несколько морковок и воткнула их в пирог, словно свечи. А затем, после полугодового отсутствия, Эльзе вернулась в школу, снова делая вид, что она обычная восьмилетняя немецкая девочка.
Никто не знает наверняка, почему ее освободили. Все документы, которые могли бы пролить свет на эту тайну, были уничтожены гестапо в конце войны. Возможно, заявления ее приемного отца о том, что Эльзе полностью ассимилировалась в немецкое общество, наконец-то, дошли до ведома местных нацистских властей. Он даже в тот год вступил в нацистскую партию, чтобы продемонстрировать лояльность к власти, и возможно, именно последнее склонило чашу весов в его пользу. Но нам точно известно, что получилось в результате мытарств Эльзе: человек, претерпевший серьезную деформацию психики из-за жизни в ожившем кошмаре в течение шести месяцев. «Человеческая порочность не имеет дна, – говорит Эльзе Бакер. – И так будет всегда. Мне жаль признаваться в этом, но в результате приобретенного опыта у меня сформировался чрезвычайно циничный взгляд на жизнь».
Ужасная история Эльзе Бакер служит иллюстрацией наиболее страшных сторон жизни в Освенциме: это и неожиданная жестокость, и непредсказуемость поведения, и непреднамеренная бессердечность. Но, пожалуй, прежде всего, эта история демонстрирует, какую огромную роль играли межличностные отношения в возможности выжить – и сделать жизнь достойной того, чтобы за нее бороться. В случае Эльзе трудно вообразить, как она смогла бы выжить в Освенциме без помощи Ванды. Это слишком хорошо поняла и Алиса Лок Кахана, очутившаяся в Освенциме-Биркенау примерно в то же время, что и Эльзе. Ее любовь к сестре Эдит заставила ее сильно рисковать – и все ради того, чтобы в лагере они были вместе. Но в то лето возникла еще одна проблема. Эдит заболела тифом, и ее перевели в больничный барак. Для нее такой поворот событий мог оказаться смертельным: не только из-за нехватки надлежащей медицинской помощи, но и потому, что заболевших регулярно сортировали и многих в результате отправляли прямиком в газовые камеры. Однако Алиса готова была пойти на все ради того, чтобы Эдит выжила, и регулярно навещала сестру. Чтобы получить доступ в больницу, ей пришлось отдавать капо свою хлебную пайку, и к тому же, помогать той выносить из барака тела заключенных, не доживших до утра. «Мне было пятнадцать лет, – говорит Алиса, – и до того времени мне не доводилось видеть мертвецов. Я думала: «Вот люди, которые еще вчера были живы, и могли разговаривать и ходить, а я сваливаю их в кучу». Процедура вселяла в меня ужас, но я должна была ее выполнять, чтобы повидаться с Эдит, зайти к ней хоть на минутку».
