Как человек, регулярно заходивший в лазарет, Алиса пользовалась большим спросом: все больные заключенные хотели узнать, что происходит снаружи, в лагере. Они дергали Алису за рукав, когда она шла по бараку, чтобы навестить сестру, и взволнованно спрашивали: «Что там? Есть новости?» Погружаясь в темную, наполненную болезнями атмосферу лазарета, где царил стойкий запах испражнений и разложения, слушая предсмертные стоны, Алиса пыталась предложить несчастным хоть какое-то утешение: «Я научилась придумывать сказки – о том, что война скоро закончится. “Держитесь, – говорила я, – уже очень скоро мы вернемся домой”». Но Алиса понимала, что все это ложь – прежде всего потому, что замечала немыслимую скорость, с которой люди «исчезали» из лазарета, умирая или прямо на койках, или в газовой камере. И потому она решила: больна Эдит или нет, ее нужно вывести из лазарета. Алиса сказала сестре: «Если ты согласишься, я вынесу тебя отсюда, будто ты умерла, и мы вернемся в наш барак». На следующий день Эдит притворилась мертвой, и Алиса вынесла ее из лазарета вместе с теми, кто действительно не пережил очередную ночь. Когда они оказались снаружи, Алиса помогла спотыкающейся сестре пробраться через весь Биркенау, и они вернулись в свой старый барак.
Но заботиться о больной сестре за пределами лазарета в бараке, где, как предполагалось, жили «здоровые» женщины, оказалось еще сложнее. «Каждый день людей сортировали, – говорит Алиса, и [сортировки] были такие серьезные и такие страшные!» Во время сортировок женщинам часто приходилось выстраиваться в шеренгу перед безукоризненно одетым доктором Йозефом Менгеле. «К тому времени мы все уже завшивели, – вспоминает Алиса, – и это было так ужасно… так ужасно! Нет большего унижения, чем чувствовать, как по всему твоему телу ползают вши. Они в волосах, в одежде – повсюду, куда ни глянь, ползают насекомые. А смыть их нельзя. Потому что нет воды».
Однажды Алиса и ее сестра оказались среди отобранных – но их просто перевели в другой барак. И именно здесь, в Биркенау, Алиса совершенно невероятным образом спаслась от смерти. Уже наступил октябрь 1944 года, и поскольку холодало, капо их блока объявила, что подростки должны выйти вперед и получить дополнительную одежду. И Алиса решила присоединиться к этой «детской» группе и получить одежду, которая согреет Эдит, защитит ее предстоящей суровой польской зимой: «И мы пошли. Нас отвели к красивому зданию с цветами на окнах. Мы вошли внутрь, и женщина в форме СС сказала нам: «Аккуратно сложите свою одежду на пол, вот здесь». И нас отвели в другую комнату – голыми». Алиса и остальные сидели в комнате и ждали, думая, что их сначала отгонят в душ, прежде чем дать им обещанную новую одежду: «Это была большая комната, окрашенная в серый цвет. И очень мрачная, потому что когда за нами закрыли дверь, помещение практически погрузилось в темноту. И мы сидели, ждали и дрожали. Ждали, и ждали, и ждали». Неожиданно дверь распахнулась, и женщина в эсэсовской форме закричала: “Быстрее, уходите отсюда! Уходите, быстрее!” – и стала бросать подросткам одежду. “Уходите! – кричала она. – Бегите со всех ног!”» Алиса не смогла найти свою одежду, поэтому, надев первую попавшуюся, направилась обратно к баракам. Там она пожаловалась остальным: «Нам обещали дать теплую одежду, чтобы мы не мерзли, а я даже собственную потеряла!» И только тогда, когда другие заключенные сказали ей: «Глупое дитя! Разве ты не знаешь, где ты была?» – она, наконец, поняла, что сидела в газовой камере крематория номер пять.
Пожалуй, самое странное во всей этой истории то, что, даже проведя много месяцев в Биркенау, Алиса не понимала, куда ее отправили. Конечно, ей рассказывали о газовых камерах – о них знал любой, кто прожил в Биркенау хотя бы несколько дней. Но, пытаясь примириться с жизнью в лагере, она просто не воспринимала это знание, и, конечно, понятия не имела о том, как именно происходят массовые убийства. «Я так сосредоточилась на Эдит, – говорит Алиса, – что все силы, которые мне удавалось собрать, шли на то, чтобы поддерживать в сестре жизнь. И потому конкретно этот страх меня не мучил; наверное, возможность такой смерти была настолько невероятной, что она даже не пугала. Как мог пятнадцатилетний ребенок, вырванный из нормальной жизни, поверить в то, что его посадят в газовую камеру? В конце концов, на дворе двадцатый век! Я ходила в кино, отец работал в своем офисе в Будапеште, и я никогда не слышала о подобном. В нашем доме никто даже не ругался. Так как можно было себе вообразить что-то настолько мерзкое, что кто-то может вот так убивать людей? И, кроме того, нас всегда учили, что немцы – народ цивилизованный».
