Клер обожала сквер, примыкавший к кабинету Моники, находя его чрезвычайно соответствующим духу парижского Левого берега. Иногда после консультации она присаживалась здесь передохнуть. В то утро в сквере толклось полно народу. Ее любимая лавочка располагалась рядом с фонтаном, в тенечке. Конечно, садясь на нее, она подвергала себя риску сделаться мишенью для птичьего помета — вероломные голуби привычно кучковались в ветках соседних деревьев. Однако за двадцать лет жизни в Париже Клер накопила кое-какой опыт и пришла к выводу, что «с учетом того, сколько в этом городе голубей, случаи, когда тебе нагадят на голову, довольно редки». Она вытащила рукопись, намереваясь еще раз перечитать сомнительный пассаж, в котором автор столь смело балансировал на грани французского языка и арго, что поневоле закрадывалась мысль: а уж не шизофреник ли он. Она еще не успела углубиться в работу, когда ее взгляд привлек мальчик, игравший возле скамейки. Клер словно завороженная следила за его движениями. Он сыпал песок в какую-то игрушку с вертушкой — как только песка в воронке набиралось достаточно, вертушка начинала вращаться. Ребенок предавался своему занятию с таким сосредоточением, что казалось, вкладывал в него все силы без остатка, и Клер глаз от него не могла отвести. Она очень любила детей. Общаясь с самыми разными людьми, по поводу и без повода она повторяла, что дети — это чудо, как будто с гордостью провозглашала клубный девиз. Часто в ответ она слышала деликатные, а то и не очень напоминания, что «в повседневной жизни дети — это тот еще геморрой», что она переводила как: «Да что ты об этом знаешь, у тебя-то детей нет». Но именно это обстоятельство и позволяло ей относиться к ним с такой нежностью. Ее восхищала их серьезность, их чувство собственного достоинства. Думая о них, она чувствовала, как к горлу подступают слезы, и понимала, что эти слезы принадлежат той вызывавшей вечное недовольство родителей девочке, какой она была когда-то. Ей нравились их умненькие глазки, которые они отводят в сторону, когда им велят с кем-нибудь поздороваться, их пухлые, как у ангелочков Боттичелли, ручки и та несмелая улыбка, какой они улыбаются в метро незнакомым людям. Она восторгалась тем, с каким вниманием они слушают того, к кому испытывают доверие, и находила их способность заполнять минуты одиночества гениальной. Предоставленные тирании всемогущих родителей, они остаются прекрасными, разумными и потрясающе смелыми.
Мальчик поднял голову и взглянул на Клер. Личико его не выражало ровным счетом ничего. Его мать, сидевшая тут же, на скамейке, разговаривала по мобильному телефону, время от времени удостоверяясь, что ребенок никуда не отошел. Интересно, подумала Клер, она сознает, что творится возле нее? Ее сын только что одержал огромную победу, насыпав в воронку достаточно песка, чтобы заставить вертушку вращаться. Он сейчас нуждался в одном — материнском одобрении — и поднялся, демонстрируя свое достижение этой занятой женщине, которая немедленно распахнула пошире глаза, изображая притворное изумление. Малыш снова уселся на землю. Клер покинула сквер. Она вспомнила об Ишиде и задумалась, есть ли у него дети. К сорока пяти годам он наверняка должен иметь в своем активе несколько предыдущих жизней.
Клер легко шагала по тротуару улицы Сены, с удовольствием разглядывая витрины. В лишенном нюансов Париже с его бешеным ритмом, вынуждающим людей выпендриваться друг перед другом, ее фигура имела мало шансов быть замеченной. Требовалось нечто большее, чем мимолетный взгляд, чтобы за банальным обличьем городского призрака обнаружить такие сокровища, как изумительно гладкая кожа, руки, словно выписанные мастером школы прерафаэлитов, и темные, чернильной густоты, глаза. Двигалась она без всякого изящества; в ее походке своеобразная гибкость сочеталась с неуклюжестью, впрочем, не настолько, чтобы превратить ее в посмешище для окружающих. Не имея склонности к ломанью, она не обращала на это внимания — кроме тех случаев, когда ходила куда-нибудь вместе с Луизой. Блистательная соседка притягивала к себе взоры не хуже магнита, и тогда Клер, на которую никто не смотрел, начинала понимать, что это значит — нравиться мужчинам.
Какой-то букинист оформил витрину в японском стиле; эстампы Хиросигэ, фотографии белолицых гейш и настоящие вишневые ветки в цвету. Клер зашла в магазинчик и купила книгу «классика японской литературы», рекомендованного ей Ишидой. «Сами увидите…» — как всегда улыбаясь, лаконично добавил он. В его присутствии ее не покидало ощущение, что она изъясняется монологами. Он выслушивал ее, неподвижно застыв с другой стороны стола, как какой-нибудь негодяй, который спокойно смотрит на тонущего человека и не шевельнется, чтобы ему помочь. Ее охватило легкое беспокойство — почти невесомое, как шелковый лоскуток, но все же сумевшее смазать счастливое утреннее настроение.
