Моника — красивая пятидесятилетняя блондинка — отличалась высоким ростом и здоровенными лапищами вместо рук. С высокими, чуть славянскими скулами, крупным ртом, она обожала яркую бижутерию сомнительного вкуса и пестрые костюмы, какие не каждая женщина решится надеть; не заметить ее на улице было невозможно. Она питала страстную любовь к Америке, где проводила каждый отпуск. За последние тридцать лет она объездила Соединенные Штаты вдоль и поперек, с востока на запад и с севера на юг. Сначала путешествовала с первым мужем и двумя его сыновьями, потом — со вторым мужем и его двумя сыновьями. Только прошлым летом они впервые отправились туда вдвоем. Не склонная к ностальгии, Моника отпраздновала вторую молодость своей семейной жизни очень просто: вместо привычного автофургона для кемпинга взяла напрокат автомобиль с откидывающимся верхом. «Кадиллак-девилль» 1970 года выпуска, — с сияющим взглядом рассказывала она, — кожаные сиденья, of course, автоматические окна, цвет — светлая зелень с металлом; не машина, а игрушка! Клер так и подмывало спросить у нее, что же такого она находит в этой стране, ставшей тем, чем она стала сегодня, но она не осмелилась. По ее мнению, Соединенные Штаты, подарившие миру Фицджеральда, Фолкнера и Сэлинджера, отныне производили на свет исключительно ожиревших болванов, поголовно бегающих трусцой, закатывающих глаза и поминутно поминающих «Джизус Крайса». Все десять лет, что Клер пользовалась услугами Моники, она не переставала поражаться оригинальности этой славной женщины.
Когда у врачихи выдавались свободные минуты и она пребывала в хорошем расположении духа, они вдвоем подолгу болтали о самых разных вещах, не имевших ничего общего с болезнями Клер. Впрочем, в их отношениях всегда присутствовала некоторая доля недосказанности и лукавства. Моника знала, что время от времени Клер проверяет поставленные ей диагнозы у другого терапевта, а Клер догадывалась, что Монике это известно. Очевидно, именно поэтому, полагала она, ее лечащий врач порой отказывает ей в сочувствии — в качестве наказания. Моника ни разу не забыла выписать ей счет за одну из многочисленных консультаций, не выдала ни одной бесплатной упаковки лекарства.
Так между ними повелось: с одной стороны стола — по-королевски величественная Моника, с другой — Клер, испуганная, слегка помешанная и преданная.
— Ну ладно, что стряслось? — спросила Моника, вперив в Клер пристальный взор.
Ее могучие руки покоились на толстой папке с надписью «К. Бренкур», сделанной черным фломастером.
— Правая нога болит, — жалобно произнесла Клер, скорчив гримасу. — Я уже была у Дитриха, он сделал массаж, но боль не проходит. Я вот думаю, может, это связано с кишечником? Понимаешь, — она ткнула пальцем себе в живот, — боль начинается отсюда, а потом отдает в ногу.
Моника внимательно слушала. Обычно она не оспаривала ни детальных пояснений, ни глубоко продуманных теорий Клер на предмет странного поведения ее собственного тела. Консультации всегда текли по одному и тому же раз навсегда проложенному руслу. Моника давала пациентке возможность самостоятельно поставить себе диагноз и назначить лечение; когда та казалась особенно напуганной, отправляла ее на УЗИ или велела сдать кровь на анализ. Если результаты были хорошие, Клер успокаивалась, если не очень, все равно успокаивалась, смиряясь с несовершенством организма, — все лучше, чем томиться неизвестностью.
С самого детства Клер преследовал страх заболеть. Подолгу размышляя над этим, она пришла к выводу, что помимо известной ей проблемы, вынуждающей ее бегать по врачам, у нее имеется целая куча других, в том числе таких, о каких она даже не догадывается. Она разработала целую теорию, посвященную этому вопросу: постоянное беспокойство, с каким мать смотрела на нее, поколебало в ее душе непреложность факта своего существования в этом мире. Она полагала, что страдает от «дефицита легитимности», и, не останавливаясь на этом, делила все человечество на две четко различающиеся группы: с одной стороны — законные дети, с другой — незаконные. Первых осыпают ласками и заботой, им с младых ногтей инстинктивно доверяют во всем. А вот вторым родители внушают собственный страх перед жизнью, чувство неуверенности в себе и, как следствие, в своем потомстве. Она понимала, что эта теория слегка хромает, однако при встрече с некоторыми людьми чувство незаконности охватывало ее с такой силой, что она не сомневалась: что-то такое действительно есть. Все зависит от того, как много человек может себе позволить, и именно здесь пролегает граница между одними и другими — граница, которую она ощущала совершенно явственно.
Моника поднялась:
— Давай-ка я тебя посмотрю.
Клер вытянулась на кушетке, расстегнув брюки и задрав на голом животе свитер повыше. Моника со спокойной улыбкой измерила ей давление и прощупала желудок.
— Чем ты сейчас занята? — спросила она.
