Поутру мы тронулись в путь. При расставании Финни сказала мне фразу, выученную ею по-русски с мягким австрийским акцентом:
– Герр Андрэ! Мы расстаемся, чтоби никогда больше не увидеться. Прощайте!
Она крепко обняла меня и поцеловала.
– Нэемен Зие биттэ диезэ Миниатюрфото аус дем Гедехтнис. (Возьмите, пожалуйста, это миниатюрное фото на память.), – прошептала она мне в ухо и вложила в ладонь свою маленькую фотографию, величиной с ноготь, вырезанную из общей, групповой.
Я довольно долго хранил ее, но со временем она затерялась.
От Славониц на Дагницу ехали через густой лиственный лес по обычной проселочной, немощеной дороге. Как вдруг ни с того ни с сего у Никифорова глохнет мотор. Чертыхаясь и матерясь, он вылезает из кабины, собираясь поднять крышку капота. Но! На полпути замирает с таким видом, словно увидел привидение наяву. Обычно красная его рожа покрывается какой-то серой бледностью, нижняя губа отвисла, глаза неестественно расширились, и он заплетающимся языком шепчет:
– Лейтенант. Мы на минах! Вылазь с машины. Только осторожно.
Я выпрыгиваю из кабины. За мной Логинов. Смотрим: машина передними колесами стоит на двух противотанковых минах. Боевые взрыватели тонкими усиками торчат в полутора сантиметрах от каждого из колес.
Не заглохни мотор, задними колесами мы непременно бы раздавили эти чувствительные шпеньки, и нас бы непременно разнесло вместе с бочкой бензина в кузове.
– Ну, брат, – нервно ухмыляется Сашка Логинов, – ко времени у тебя моторы глохнут.
За нами уже целый хвост машин – слышны гудки, крики, ругань. Бежит какой-то полковник: «Что встали? Почему пробка?», «Чья машина?».
– Моя машина, – говорю я, – вон, смотри под передние колеса!
– Ух! Твою мать, – выдохнул полковник, – дела! Не знаешь, где триппер поймаешь.
«Студебекер», шедший за нами следом, подцепил троссом наш «шевроле» сзади и осторожно стал стягивать его с мин. Саперы, оказавшиеся поблизости, обезвредили их и бросили в придорожный кювет, движение продолжалось.
– Во как! – заговорил Никифоров, одной рукой крутя баранку, а другой держась за рычаг переключения скоростей. – Провоевать всю войну и подорваться на какой-то мине через пару дней опосля ее окончания? Это разве дело?
– Так ты ж не подорвался! – засмеялся Сашка Логинов.
– Ну! Не подорвался! Так что с тово! – огрызнулся Никифоров. – А нерьвы? Они что? Рази железные?! От такой жизни, товарищ старшлейтенант, с ума сойтить можно. Как хотите, а сегодня я вина достану и напьюсь. В стельку напьюсь.
Я промолчал и ничего не сказал Никифорову. Но я также знал, что пришло время запоя и ничто уже его не удержит. Он будет пить без просыпу три дня. И делать было нечего – шофер у меня был только один.
– А вот что, товарищ старшлейтенант, – услышал я хриплый голос Логинова, – почему это так-то вот, мотор вдруг на минах заглох?! Можэ, на ком заговор какой есть? Бабки, вон, говорят, что заговор какой-то бывает. А то еще, слыхал, молитву какую-то там в рубаху зашивают. Правда это, што ли? А?!
– Не знаю, Сашок, не знаю, милый. А то, что мы сегодня чудом спаслись, так это, брат, и дураку должно быть ясно. Так-то вот.
Ломакина с транспортом тыла мы нашли на хуторе, не доезжая Дагницы. И не успел я опомниться, как наш Никифоров исчез, – через несколько часов я обнаружил его уже мертвецки пьяным.
– Это теперь, пока норму не выберет, трогать его бесполезно, – философски заметил Сашка Логинов.
Ждать пришлось три дня – Никифоров пил без просыпу. Он опух, физиономия стала багрово-красной, глаза превратились в узенькие щелки.
– Если ты, скотина, сделаешь еще хоть один глоток, – заявил я Никифорову, – я тебя, свинья корытная, под трибунал упрячу. Там тебе по-хорошему разъяснят: где, как и когда следует напиваться.
В кузове визжали поросята, придавленные бочкой с бензином. По бортам стекала жидкость, от которой на расстоянии несло кислым вином.
