– Зейен зие ум ин унбезоргт. Эр гератэ ин Гефанген-шафт. (Не беспокойтесь о нем. Он в плену.)
– Нун гут, – сказала она и заплакала, – биттэ, зетцен зие зихь. Во хабен зие ин гэзейен цум летцтэнмаль? (Где вы видели его в последний раз?)
Она понимала, что я неважно говорю по-немецки и старалась произносить фразы медленно, четко выговаривая слова и даже подлаживаясь под мои обороты речи.
– Ихь зейе ин цум летцтэнмаль ин Санкт-Пёльтен, – ответил я и, чтобы более не продолжать разговора, ставшего уже для меня тяжким, вышел из комнаты.
Через полчаса, умывшись во дворе горячей водой, сняв с себя пропыленный комбинезон и надев чистое летнее обмундирование, я вышел к дамам, которые вместе с Квасковым сервировали чайный стол в гостиной.
На белоснежной скатерти в хрустальной вазочке я увидел абрикосовый конфитюр, который почтенная дама, улыбаясь, ставила в центре, и наше печенье фабрики «Рот Фронт» в плетеной корзиночке, извлеченное Квасковым из моего вещевого мешка. Шуркин крутил ручку патефона, ставил пластинки, а почтенная дама растроганно подпевала густым контральто: «Ах, блейб бей мир. Ах, блейб бей мир». (Ах, побудь со мною.)
– Ну как, ночевать-то в бункере будешь? – озорно подмигивая, спрашивает ее Шуркин.
– О! Зачем же в бункере?! Я лягу в комнате рядом с фрау фон Шмидт, – отвечает почтенная сивилла, добродушно смеясь.
После чая мы еще долго сидели за столом, мирно беседовали. И я танцевал по очереди с обеими женщинами.
– Первоначально вы произвели на меня совершенно иное впечатление, – призналась почтенная дама, кокетливо улыбаясь.
– Первоначальное впечатление часто бывает ошибочным, – смеясь, отпарировал я.
Разошлись все по комнатам далеко за полночь. Мне постелили в кабинете на удобном и мягком кожаном диване. Долго лежал я, смотря в открытое окно – на небо, на звезды, на деревья. И никак не мог заснуть – события минувших суток мелькали, как стеклышки в калейдоскопе.
Так заканчивался день 9 мая 1945 года – первый день МИРА на исстрадавшейся Земле.
«В Чехии праздничное настроение, – пишу я домой, – юноши и девушки встречают нас цветами, улыбками, криками „Наздар“! Белые домики и цветущие на солнце сады радуют сердце».
Дороги не справляются с потоком автомашин, танков, кавалерии и пехоты. Навстречу нашему движению идут громадные колонны пленных, и рядом с нашими девушками-регулировщицами стоят с жезлами в руках немецкие офицеры, следя за дисциплиной и помогая руководить потоком этой огромной массы людей. Наши солдаты, сидевшие в кузовах машин на ворохе армейских шмоток, озорно кричат: «Давай, давай, фрицы. Арбайтен нах Сталинград!» Пленные идут понуро, оглядываются, натужно улыбаются.
Лишь к вечеру добрались мы до места назначения – лес в десяти километрах от города Йиндржихув-Градец, пройдя за день 35 километров.
– Ну, разведка, за боевую службу тебе спасибо! – Подполковник Шаблий в веселом настроении. – Теперь тебе тут делать нечего. Поэтому давай бери себе солдата, бочку бензина в кузов, продуктов, документы и с утречка собирайся в путь. Подбирать отставших. Коваленко подберет тебе все, что нужно, – где и какие машины застряли и кого в полку не хватает.
Окончившаяся война не принесла Сашке Логинову ни радости, ни счастья. Бывалому и видавшему виды, свободолюбивому разведчику не по душе пришлась послевоенная строевая муштра. Сашка затосковал, запил, налакался какой-то дряни и в муках умер на лазаретной койке.
В Славоницах мы остановились в том же доме, где жила Финни фон Шмидт. Зайдя в ее комнату, я встретил там двух интеллигентного вида мужчин. Финни представила их мне, как сослуживцев ее мужа, инженеров, приехавших за ней из Вены.
