Где-то в третьем часу, при очередной остановке, справа от шоссе, в районе небольшой рощицы, мы услышали шум и автоматную перестрелку.
Первоначально подумали, что разведка натолкнулась на опорный пункт противника, и все стали решать, каким образом разворачиваться в боевой порядок. Но шум и выстрелы стихли так же внезапно, как и возникли. А на опушке рощицы появились двое парней-десантников, между которыми вприпрыжку шел немолодой, обросший густой щетиной, хилый человек в немецкой шинели и огромной каскетке. Человек этот оказался одиночным дезертиром, который день уже прятавшийся в какой-то яме и ожидавший прихода русских. Он виновато улыбался, испуганно моргал, но с явным интересом смотрел на наших ребят. На вопрос: «Кто он такой?» – пленный отвечал по-украински, что он закарпатский русин, что его дом давно под русскими, а он до сих пор никак не мог сбежать от немцев, потому что очень строгие законы о дезертирах и эсэсовские зондеркоманды ловят их и расстреливают. Но он все-таки сбежал. Он видел, как отступали венгерские гонведы и гусары. Когда же появились русские, он очень испугался, что его примут за врага и убьют. А он не враг – он русин. Такой же славянин, как и русские, только западный славянин.
Подобрав конвоиров, которые бы не обидели пленного, мы отправили его в штаб дивизии. Солдаты, между прочим, никак не могли понять: почему русин, то есть русский, служил в немецкой армии? Они искренне принимали его за изменника, за власовца и готовы были растерзать. Разъяснить им, что русины являлись подданными австрийской империи, а потом Чехословакии и призывались в германскую армию, как и все прочие малые народности Богемского протектората, стоило немалого труда.
В шестом часу вечера головной полк дивизии подошел к селу Надьвелег. Венгерские части, не принимая боя, отошли, прикрываясь отдельными группами автоматчиков. Для нас стало ясно – венгры не желают более драться и вынуждены вести боевые действия лишь под воздействием и угрозой немецкого командования.
Заняв Надьвелег без боя, без потерь и не выпустив ни единого снаряда, дивизия Виндушева заночевала в большом и богатом селе. Готовили ужин – ловили и щипали кур, гусей и уток, кололи поросят, жарили, парили и варили. А после ужина завалились спать, не думая даже о том, что где-то совсем рядом, в двадцати километрах, идет кровопролитная схватка с отборными эсэсовскими частями и люди гибнут там тысячами.
Венгерские войска оторвались от нас, и даже трудно сказать, где они теперь. Фирсовская пехота заняла рубеж обороны в полутора километрах севернее Ака и стала сразу же окапываться. Батареи минометного дивизиона разбили огневые позиции на южной окраине деревни Ака, а пушечный дивизион Самохвалова замаскировали в лесу по пути из Надьвелега. Батарея управления расположилась на ночлег в самом селе.
Вечером я спросил у Коваленко, что он думает по поводу нашего несколько неожиданного броска на север.
– По всей видимости, – ответил мне начальник штаба, – командование беспокоит явно открытый правый фланг. Основные силы идут в западном и юго-западном направлении. А тут железная дорога и шоссе. Командир полка приказал завтра с утра начать строительство наблюдательных пунктов.
– И долго мы тут будем сидеть? – спросил я.
– Кто ж знает.
В привычной стеганой телогрейке без погон, в черных хлопчатобумажных брюках, с автоматом за плечами, я почти не отличаюсь от обычного солдата или сержанта. Такой костюм дает мне возможность свободно ходить по передовым траншеям, лазить в цепи стрелков. И тем не менее не только свои, но и чужие, не знавшие меня лично солдаты никогда не путали с рядовым или сержантом. Обойдя батарейные НП и поговорив с Суховым, начальником разведки первого дивизиона, я отправился на полковой команднонаблюдательный пункт.
Шумят на ветру молодой листвой березы и липки, но дубы только-только наклевываются почками. Помню, бабушка Оля говорила: «Когда распускается дуб, погода всегда холодает».
Обернувшись, я увидел идущего к нам капитана Видонова и, поднявшись, пошел ему навстречу.
– Ну, как тут у вас? – спрашивает Видонов.
