– Где твой Шуркин? – спрашивает меня Федоров.
Я вспомнил басню Заблоцкого о пещере с бочкой вина и расхохотался. Федоров был трезв.
– Ты что ржешь? – обиделся Федоров. – Где твой Шуркин?
– Шуркин такой же мой, как и твой, – ответил я, – и если не убит, и не ранен, не попал в плен, то весьма возможно, что и объявится.
Шуркин действительно вскоре объявился. Он ехал на велосипеде довольный и глупо улыбающийся. На раме его велосипеда перекинут был мешок, в котором визжал живой поросенок.
– Ты где пропадаешь? – задал я вопрос своему вестовому.
– Так нельзя же ж без харча, товарищ старшлейтенант. – И Шуркин полагал, что вопрос исчерпан и разговаривать более не о чем.
– Выворачивай мешок! – приказываю я ему.
Шуркин смотрит с наивным недоумением и не трогается с места.
– Ты что? Русских слов не понимаешь?! – прикрикнул я. – Выворачивай, говорю.
Шуркин развязывает мешок, берет его за углы и вываливает содержимое на землю. С визгом выскочил из мешка поросенок, весь вымазанный абрикосовым конфитюром и обсыпанный сахарным песком и мукой. Белое облако поднялось вверх. Стоявшие вокруг солдаты давились смехом.
– И это ты называешь харчем? – говорю я, еле удерживаясь от того, как бы не расхохотаться. – Стоило бы тебя, сукина сына, самого заставить жрать этот самый харч.
– Та вин же недоумок, товарищ старшлейтенант, – услышал я сзади голос Ефима Лищенко, – вин же забыв тудой масла коровьего усунуть. Тоди зараз можно булоб прямо у мешке и поджарить.
Тут все стоявшие разом грохнули от хохота, рассмеялся и я. Даже Федоров и тот от души хохотал.
Собрав разведчиков, я отправился на предварительную рекогносцировку переднего края в районе юго-западной окраины города Мор.
105-ю дивизию Денисенко отвели, и боевой порядок занимали батальоны 355-го фирсовского полка. С этой стороны города его естественной границей служит линия железной дороги. Далее, в шестистах метрах, неширокая речка, противоположный берег которой довольно круто подымается вверх, образуя невысокую гряду. Еще дальше, приблизительно в километре с небольшим, населенный пункт Тарлан. Мадьярские гонведы окопались на подступах к Тарлану, прикрывая развилку дорог на Надьвелег и Баконьчерни. Наша пехота углубляет траншеи на этом берегу. И в военно-инженерном, и в тактическом отношении эта позиция никуда не годится! И командование решает созданием нескольких рядов траншей подойти к позициям противника на расстояние, позволяющее осуществить «бросок в атаку». Земля тут податливая, и солдаты работают активно и с напряжением. Наши разведчики и связисты заняты оборудованием наблюдательного пункта. Мадьяры ведут себя тихо, работать нашим солдатам в окопах не мешают и в смысле
«огневой активности» себя никак не проявляют. Было очевидно, что в этот день проводить какие-либо активные и наступательные действия не предполагается. После взятия Мора мы как бы вдруг замерли в выжидательной позиции.
Как удалось выяснить в первые же часы наблюдения, позиции венгров на подступах к Тарлану не представляют собой ничего сложного в инженерном отношении – наскоро отрытые окопы и отдельные огневые точки.
День клонился к вечеру. Косые лучи заходящего солнца освещали справа налево оранжевым отсветом оголенные суглинистые высоты противоположного берега. Длинные фиолетовые тени ложились по земле. Уставшие за день люди отдыхали, сидя в свежеотрытых траншеях. Все проголодались и ждали прихода дежурных с термосами. На передовой воцарился момент благоговейной тишины – ни выстрелов, ни криков, ни разговоров, лишь мерное журчание воды в реке, птичий гомон да еще какие-то непонятные звуки, типичные для весеннего состояния природы.
Тут-то и появляется на нашем бруствере курица – но не обычная курица, а наполовину ощипанная, без перьев, лишь голова лохматая, да из хвоста два пера торчит, а все тело курицы голое. Откуда она взялась – неизвестно. Возможно, что притаилась в чьем-нибудь вещевом мешке, с вечера пьяного солдата. А теперь вот, каким-то образом оказавшись на свободе, пошла гулять по брустверам передовой линии траншей.
Увидя у себя такую гостью, наши солдаты стали орать, хлопать в ладоши, свистеть, хохотать. А бедная курица кудахча бегала по брустверу, беспомощно махая своими общипанными крыльями.
Тут-то вот мадьяры и не выдержали – открыли шквальный огонь из всех видов стрелкового оружия. Пули ливнем неслись над нашими головами, врезались в заднюю стенку траншеи. Но, как ни странно, ни убитых, ни раненых при этом не оказалось. То было нашим счастьем. Огонь мадьяры открыли внезапно, и огонь был значительной силы. Так голая курица сослужила нам особую службу – позволив, хотя бы в общих чертах, выявить огневую систему противника. А наш Ефим не преминул высказать свое особое мнение по этому поводу:
– А шось, товарищ старшлейтенант, мабудь теперь при разведке боем спользовать нэ дэсантникив, а щипаных курей? Тильки нэ единично, а повзводно. То, думаю, будэ наикращчэ.
