Натан Стрельцов смотрит на меня в упор, подмигивает и показывает в угол. Там, в полумраке, различаю я нечто копошащееся в белой нижней рубахе и сверкавшую наготой жирную ляжку полуголой женщины. Тут же на полу валяется китель, цветное дамское платье, туфли и прочие принадлежности туалета. Слышится пьяный смех, взвизгивания и какие-то нечленораздельные звуки. В противоположном углу комнаты с наушниками поверх пилотки сидит радист около ящика с рацией и что-то тихо бубнит в микрофон.
В коридоре нижнего этажа встречаю капитана Бажанова. Мы не виделись с ним с момента нашей встречи в Тёкёле.
– Что тут у вас? – спрашиваю я.
– Сам не видишь? – отвечает Бажанов окающим нижегородским говором и смеется: – У вас разве не так?
– Страшно все это! – говорю я.
– В сорок втором было, – заговорил Бажанов спокойно и тихо, – на юге дело было, под Ростовом. Ворвалась наша казачня на станцию и обнаружила цистерну со спиртом. И перепились. Немцы их живьем взяли. В прошлом году, на Ленинградском, десантники пошли на операцию в тыл и тоже упились трофейной водкой. Много их тогда погибло. А полковника, начальника десанта, – разжаловали до капитана. Вот такие дела.
Капитан Бажанов был абсолютно трезв. Передав привет Коваленко, он вышел куда-то через внутреннюю дверь. От усталости я еле держусь на ногах. А нужно еще побывать на батареях нашего полка.
На восточной окраине города, во дворе около небольшого одноэтажного дома я различил знакомый силуэт миномета и рядом с ним другой. По фронту батареи прохаживался часовой.
– Стой! Кто идет? – услышал я окрик часового. И что меня поразило – это был окрик совершенно трезвого человека.
– Начальник разведки полка! – отозвался я.
– Проходьте, товарищ старший лейтенант.
– Кто здесь из офицеров дивизиона?
– Да все туточки: и лейтенант Николаенко, и лейтенант Черемисинов, и лейтенант Заблоцкий, и лейтенант Тарасик.
– Лейтенант Заблоцкий где? В каком доме?
– А вон в энтом. – И часовой проводил меня до дверей.
– Ну, что тут у вас? – спрашиваю я у Заблоцкого.
– Ничего, – отвечает Миша и, будто что-то вспомнив, весело кричит: – Слушай, говорят, вся пехота перепилась?!
– Где и кто это говорит? – спрашиваю я, делая вид, словно я ничего не ведаю о перепившейся пехоте.
– Все говорят! Нас в штаб дивизиона вызывали, и майор Рудь так и сказал, что «вся пехота в стельку». Если, говорит, немцы пойдут в контратаку, одна надежда на минометчиков и артиллеристов. Потом замполит дивизиона Дехтярев говорил о чести офицера и о том, что вино пить очень плохо.
– У вас тут что – общество святых трезвенников?
– Слушай, – говорит Заблоцкий, – у нас тут какая история-то вышла. Меняем мы огневые позиции – я с первой машиной еду, а с последней – сержант Алексеев, тот, что с маршалом Вороновым разговаривал. Алексеев вылазит из кабины, отцепляет миномет и вдруг грохается наземь. И лежит без движения. Только что стоял, крутился, миномет устанавливал. И вдруг хрясь о землю – и недвижим. И ни единого выстрела. Трогаем его, а он не реагирует. «Дак, он же ж пьяный», – говорит один солдат.
– Скажи, а много в городе пьяных, – интересуется Миша Черемисинов.
– Думаю, намного больше, нежели это допустимо в подобной ситуации, – отвечаю я.
– Слушай, – перебивает меня Заблоцкий, – говорят Федорову, командиру штабной батареи, в стоге пещеру вырыли и бочонок вина туда закатили: Федоров там сидит и вино из бочонка глушит. Нет?!
– Вранье! – сказал я.
– Ну и я думаю, что вранье, – зачем Федорову в стоге сена пещера?
Простившись с Заблоцким и Черемисиновым, я отправился было в штаб полка, но, ощутив в себе полное бессилие, зашел в первый попавшийся дом, не занятый войсками, и завалился в постель. Как был – в сапогах и телогрейке. Прямо поверх перин и заснул, совершенно не заботясь о том, где я и что со мною может быть или случиться.
Протрезвевшее воинство приходило в себя и опохмелялось. Но все-таки все понимали, что пить так, как пили вчера, более нельзя. Слава богу, что ночь прошла спокойно и все остались живы. Тем не менее все так перепуталось, что разобраться, где кто, из какого подразделения, было невозможно. Людей собирали, комплектовали взводы и роты и уже потом производили соответствующий обмен.
Капитан Микулин появился с опухшей физиономией, в разорванной коверкотовой гимнастерке, с подбитым левым глазом.
Он не оправдывался, а только виновато улыбался и рассказал о том, как, протрезвев от утреннего холода, он вдруг обнаружил себя прикрученным к фонарному столбу проволокой и решил, что попал в плен.
– Ты себе представить не можешь этого ужаса, – говорит мне Николай.
– Глаз-то тебе кто подбил? – спрашиваю я.
– Кто его знает, – нехотя отвечает он и продолжает: – Очнулся я, голова трещит, глаз затек и ломит, руки связаны. Ну, думаю, всё – пытали.
– Освободил-то тебя кто?
– Не знаю.
Понемногу собрали весь личный состав штабной батареи.
