Подполковник Шаблий по характеру был человеком решительным, однако молчаливым и скрытным – он никогда не комментировал своих приказов и решений. Помалкивал и я с Митюшовым. Развернув рацию, Шаблий стал с кем-то налаживать связь, вести какие-то переговоры, что-то отмечать на карте. А мы, предоставленные самим себе, стали дремать, сидя у стены, и, наконец, заснули.
Проснулся я от шума подъехавшей колонны штабных автомашин. Нина что-то громко рассказывала Федору Елисеевичу, и тот смеялся азартно и весело. Я вышел на улицу.
– Как ехали? – спрашиваю у Черепанова, водителя штабного фургона.
– Да хорошо ехали, – отвечает тот, – в объезд ехали.
– Чудно, товарищ старший лейтенант, – говорит Сережа Попов, – Европа, мадьяры. А село проезжали – Чеснок называется.
– Это точно, – подтверждает Черепанов, – как есть, Чеснок название…
Пошел мелкий частый дождь. Шаблий отправился отдыхать в свой автобус. Шуркин доложил, что Пещинский пригнал лошадей. Делать было нечего, и я, растянувшись на лавке, стал дремать. Перед тем я спросил Шаблия:
– Ради чего мы поперлись в эдакую ночь через этот перевал?
– А черт его знает, – усмехнулся Шаблий, – разве мало приходится выполнять нелепых предписаний и приказов.
Проснулся я от шума. Посреди комнаты стоял подполковник Федотов и спрашивал, где Шаблий. Я послал Шуркина сообщить о прибытии командира 351-го полка. Федотов вышел, а в окно увидел я до взвода конницы. Статные ребята с голубыми погонами десантников при гусарских саблях и шпорах сидели на породистых венгерских лошадях. Это была конная разведка, организованная в федотовском полку энтузиастами на добровольных началах. На крупном вороном жеребце гарцевал капитан Володька Воронцов. Время близилось к двум пополудни.
Выйдя на улицу и сделав приветственный знак Воронцову, я направился к автобусу командира полка. Шаблий и Федотов стояли рядом и о чем-то беседовали. Я остановился на почтительном расстоянии, полагая, что если понадоблюсь, то позовут.
– Николаев, – крикнул Шаблий, – подойди!
Я подошел.
– Конная разведка 351-го идет на Баконьсентласло. Павел Николаевич Федотов намерен исследовать этот район и выяснить возможное наличие там сил противника – на нашем открытом правом фланге. Мы же имеем предписание: к исходу сегодняшнего дня занять боевой порядок в районе юго-восточной окраины населенного пункта Баконьсентласло. Тебе лично предстоит просмотреть дорогу и оценить безопасность марша боевой техники полка.
– Ясно, товарищ подполковник, – ответил я, – когда выступать?
– Наши разведчики готовы, – говорит Федотов, – а заводные лошади у них имеются.
– Что ты, Павел Николаевич, – смеется Шаблий, – у него своя.
Через десять минут, в сопровождении Пещинского, я уже присоединился к отряду конной разведки федотовского полка.
– Андрей-то наш, – хохочет Нина, высунувшись из окна автобуса, – как заправский кавалерист.
– А ему так и положено, – слышу я голос Шаблия, – артиллерист полевой артиллерии обязан быть хорошим конником.
Любая похвала приятна человеку. Особенно же похвала на войне, где люди черствеют и больше думают о себе.
От хутора отряд пошел крупной рысью. Воронцов горячил своего вороного – он отлично сидел в седле, и я крикнул ему:
– Где наловчился?!
– В московском «Пищевике»! – ответил он не без гордости.
Ветер разогнал нависшую хмарь, по небу неслись рваные облака, горячее весеннее солнце играло на мокрой зелени, высвечивая куски пейзажа. По земле ползли причудливые тени. Мы огибали лес, остававшийся слева. Справа простиралось широкое пахотное поле с брошенным на нем плугом и еще каким-то сельскохозяйственным инвентарем. Настроение у ребят было хоть и серьезное, но какое-то особенно бодрое и восторженное. По годам мы с Воронцовым были старше их – остальным исполнилось не более девятнадцати-двадцати лет. И какой мальчишка, начитавшись Дюма и сев на лошадь, да еще при таких обстоятельствах, не вообразит себя Д’Артаньяном, Атосом, Портосом или Арамисом?
С рыси головной перешел в галоп и, свернув вправо, прыгнул через канаву. Несколько лошадей с ходу взяли это нетрудное препятствие, но мой гнедой уперся.
– Отдай повод и бери в шенкеля, – кричит мне Воронцов, – повод отдай, повод!
Развернув гнедого и наказав его шпорами, я выправил его вновь, выслал шенкелями и при подходе к канаве подался корпусом вперед, освободив поводья. Гнедой легко и свободно перенес меня через канаву.
– Ну вот, мамочка, и всё, – весело крикнул Воронцов, – что ни говори, а мадьярские гусары хороших коней нам подготовили!
Он заставил жеребца присесть на задние ноги, захрапеть и сделать попытку вскинуться на свечку. Воронцов явно гордился жеребцом, демонстрировал его мне, а заодно и свое умение обращаться с лошадью. Затем, всадив ему шпоры и отдав поводья, он пустил вороного в карьер в обгон отряда. Комья земли летели из-под копыт, хвост лег на сторону ветра, с трензелей свисали клочья пены.
Долго искали брода через какую-то речку. «Кони храпели и никак не хотели идти в ледяную воду», – сочинял я на ходу письмо домой.
