Я вылез из кабины бронетранспортера и пошел по одной из фешенебельных улиц города – правая сторона в тени, в тени и часть левой стороны. Но верхние этажи освещены ярким утренним солнцем, которое причудливо играет бликами окон, пуская «зайчики». Слева на углу взор мой привлекает вывеска «Милитерхадельсбетриеб» – гитлеровского военторга. Витрины разбиты, и я вхожу прямо через окно. Здесь все для военных: на вешалках мундиры дорогого сукна с обер-офицерским и генеральским шитьем. В особой витрине ордена и принадлежности туалета. В обувном отделе пусто – тут успели уже все реквизировать. Поддав ногой новенькую фуражку с задранной тульей, я вышел на улицу.
Жители прячутся по подвалам и бомбоубежищам, напуганные нашествием «русских варваров» и «казаков».
– Вот она, цивилизованная Европа, – говорит Микулин, – ты нашего Колычева не видел?
– Нет. А что?
– Телефонисты рассказывают, как он в вывороченном тулупе и папахе, благо их у нас еще не удосужились отобрать, из себя перед австрийцами «дер казакен атаман» изображает и карманы у них выворачивает.
– Во, гад! – говорю я. – Он же под трибунал может угодить?!
– Кто-нибудь другой, возможно, и угодит под трибунал. А Колычев – никогда. Он сухой из воды выйдет! – засмеялся Микулин.
Миновав Винер-Нойштадт, мы продолжаем наступление по шоссе на Матцендорф, Леобергсдорф, Коттингбрунн, Бад Веслау, Баден.
Старинный город Баден был известен мне по литературе, как знаменитейший австрийский курорт, славившийся уже в девятнадцатом веке своими водолечебницами и отдыхающими аристократами всего мира.
В первом часу дня, когда головной машиной полка мы отошли от Винер-Нойштадта километров на восемнадцать и уже приближались к Бад Веслау, произошло событие, несколько оживившее наше однообразное за последние дни движение по красивой, но уже надоевшей своим величием горной дороге. Солнце как-то по-особенному слепит глаза своими почти отвесно падающими лучами. Мы выезжаем на перекресток дорог – позади остался поселок и железнодорожная станция Коттингбрунн. Влево уходит изгибом широкое ущелье между двух отрогов гор, покрытых густым лесом. Впереди синеют дали и сверкают на солнце белизною стен окраины Бадена. У развилки дорог стоит группа офицеров, и среди них артиллерийский полковник, который, увидя наши машины, вышел на середину дороги и поднял руку. Этот сигнал понятен всем, и я приказываю Израилову остановиться.
– Чей броневик? – спрашивает меня полковник.
– 534-го минометного, – отвечаю я.
– Где командир?
– Сзади, на «виллисе».
Полковник-артиллерист пошел навстречу подъезжавшему «виллису». Шаблий вылез из машины, и они приветственно откозыряли друг другу. Затем я услышал, как артиллерийский полковник говорил Шаблию:
– Мы зенитчики. Наши три тягача с орудиями попали в засаду по дороге на Гроссау. Это километра три влево по ущелью. Там наши люди. Есть раненые. У вас броневик. Помогите…
– Слышал? – обратился ко мне подполковник Шаблий.
Я кивнул в ответ, а командир полка продолжал:
– Приказывать я тебе не могу – это дело добровольное, решай!
– А что тут решать, – отвечаю я, – нужно так нужно! Давай, Борис, разворачивайся и влево по шоссе ходу. Всем укрыться за броней!
Напряженно вглядываясь в смотровую щель, Борис Израилов выруливал по узкой горной дороге, объезжая рытвины и ямы на солидной скорости. С обеих сторон возвышаются горные хребты, поросшие лесом, – слева отлогие, а справа довольно крутые. Ближайшая отметка на карте, справа от дороги, показывает высоту 847 метров. Солнце играет зайчиками на листве, на мелких камушках на дороге, ослепительно мелькают выбеленные бортовые столбы. Вдруг из-за некрутого поворота потянуло густым и черным дымом. И мы увидели на середине шоссе догорающие машины зенитчиков. Доехать до них было делом нескольких минут.
На месте происшествия мы нашли трех раненых, которые вначале приняли нас за немцев, перепугались и готовились отстреливаться. Но когда прочли по борту белую Борькину надпись «Москва» – обрадовались.
Раненые сообщили, что обстреляли их с противоположного хребта из пулемета, а от Гроссау подожгли из пашней; что остальные, здоровые ушли горами в обход за помощью, а они, перевязав друг друга, изнывают от жары и жажды, готовые в любую минуту столкнуться с противником. Мы стоим под прикрытием бронемашины и слушаем их рассказ. Потом солдаты помогли им взгромоздиться в машину через задний, нижний люк, и я говорю Борису:
– Теперь по-быстрому, вольт налево и газ на всю катушку.
Рывком на гусеницах Борис развернул машину, и тут в лучах солнца засверкала по правому борту белая надпись – «Москва». С горы дробно забил пулемет – пули горохом рассыпались по броне. Рванул разрыв снаряда. Мимо. От орудия нас прикрывали горящие посреди дороги машины зенитчиков. Серега Жук, встав к турели, хлестнул тройной очередью по хребту. Борька Израилов жал на газ, и машина летела по дороге назад на предельно возможной скорости.
– Земляк, – обратился ко мне Борис, – откинь люк – ни хрена не видно.
