Подполковник Федотов соглашается и выделяет до усиленного взвода пехотного десанта. Шаблий распорядился насчет «студебекера», но шофером на него посадил своего верного и испытанного Володьку Колодова. Договорились так: я на бронетранспортере, в котором поедут наши разведчики и десантники Бориса-Зверя, пойду в авангарде на пятьсот метров впереди, а за нами «студебекер» командира полка со взводом автоматчиков из пехоты. Тронулись. Полтора километра до Саттельбаха не ознаменовались никакими происшествиями. Бронетранспортер мягко катился по ровной дороге, и мы не наблюдали вокруг ничего подозрительного или опасного. Сзади, как и договорились, на пятьсот метров, шел студер Володьки Колодова. Вот и развилка у Саттельбаха. Я вижу обычный каменный дом, выходящий фасадом в три окна на развилку дорог. Дом свежевыбеленный. Я стою, облокотившись о лобовую броню. Рядом со мною Борис по кличке Зверь. Стоим молча. Борис с прищуром смотрит вперед и курит сигарету. Миновав развилку, мы повернули вправо и поехали вдоль ряда домов – типичных австрийских каменных домов с наглухо запертыми дубовыми воротами и плотно закрытыми ставнями на засовах. Деревня кажется вымершей. Сзади идет Володькин студер.
Тут-то, именно в этот миг, из углового дома на развилке дорог резко полоснуло очередью из немецкого пулемета МГ. Я видел, как разлетелось вдребезги ветровое стекло Володькиного студера. Серега Жук моментально развернул турель бронетранспортера и врезал из крупнокалиберного пулемета по окнам углового дома. Немецкий МГ замолк.
Стало ясно – пулеметная точка углового дома в Саттельбахе прикрывала путь на Майерлинг в объезд через Хайлигенкрейц. Они пропустили наш бронетранспортер, приняв его за свой. Мы проходили мимо них левым бортом, а надпись «Москва» была по правой стороне.
Борис Израилов, резко развернув броневик, вплотную подошел к тому дому, откуда бил пулемет МГ. В зияющей дыре разбитого окна торчал опрокинувшийся ствол замолчавшего пулемета. Борис из пехотного десанта быстро соскочил на землю и, стреляя от живота, ринулся в дом. За ним последовало несколько солдат – и пехотных, и наших. Стрельба внезапно утихла, и вышедший на крыльцо Серега Жук самодовольно крикнул:
– Порядок, товарищ старший лейтенант, заходите!
Я вошел в дом. Внутренность типичной австрийской крестьянской горницы с черным распятием и литографиями на религиозные темы. Стены изрешечены пулями нашего крупнокалиберного пулемета – у крайнего углового окна опрокинувшийся МГ, стреляные гильзы и венгерская гонведка.
Из дальних комнат солдаты тащат старика-австрийца, грубо толкая его в спину и прихватив за шиворот серой тирольской куртки с зелеными воротником и лацканами. Старик, видно по всему, крепкого сложения. Хмурый взгляд из-под густых нависших бровей, закрученные вверх усы и седой ежик волос, жилистые руки подняты вверх. Солдаты выталкивают старика на середину комнаты. Борис, по кличке Зверь, спрашивает его вначале по-венгерски, а потом и по-немецки: кто стрелял и куда скрылись пулеметчики? Совершенно очевидно, что стрелял не этот старик в тирольской куртке. Но ясно и другое – он, несомненно, знает, куда скрылись люди пулеметного расчета. Далеко уйти они не могли. Старик упорно молчит, глядя на нас отсутствующим, бесстрастным взглядом.
– Нун, вохин варен дох дие Машиненгевеер шютце гефлоеэн? (Итак, куда же скрылся пулеметчик?)
Взгляд Бориса наливается холодной жестокостью, руки отвинчивают шомпол карабина.
– Йетцт верде ихь мит диезем остеррейхишен Эберандерс шпрехен. (Сейчас я не так с ним поговорю. Австрийский боров.) – И, взмахнув шомполом со свистом, Борис-Зверь резко выкрикнул: – Дие Пингер ауф ден Тыш! (Пальцы на стол!)
Ужас! Непередаваемый словами ужас отобразился в поблекших глазах старика. Очевидно, он понял, что шутки тут неуместны и что этот молодой, великолепно изъясняющийся и по-венгерски, и по-немецки человек должен быть решительным, неумолимым и беспредельно жестоким – нет в нем ни сострадания, ни жалости, ни волнения.
Я молча стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Я понимал свое бессилие – я никоим образом не мог повлиять на ход событий. Я знал: без угрозы старик не откроет пулеметчиков, а они где-то рядом и могут в любой момент нанести удар в спину. Тогда наш «гуманизм» может обернуться для нас трагедией и стоить многих и многих жизней.
Старик обвел взглядом всех присутствующих в комнате. Но увидел на лицах солдат лишь одно выражение ненависти. Борис молча выжидал – он знал: его прием уже подействовал. Старик медленно, спрятав свои жилистые руки за спину и не произнося ни слова, одним взглядом указал на платяной шкаф, стоявший в комнате у стены. Солдаты бросились туда, открыли дверцы, но шкаф был пуст. Старик же молча и упорно указывал на шкаф, на то место, где он стоял. Тут только мы сообразили, что шкаф подвинут вдоль стены, и рядом видно место на полу, где он стоял раньше. Быстро отодвинув его в сторону, мы обнаружили хорошо пригнанное творило люка в подполье. Открыв его, Борис крикнул:
– Херауф гейен! (Выходи наверх!)
