За поворотом у развилки нас ожидали. Раненых сгрузили и отправили в госпиталь. Я доложил обстановку. И командир полка решил сделать налет по району юго-восточнее Гроссау одним дивизионом Солопиченко.
Машины второго дивизиона стали разворачиваться и занимать боевой порядок на небольшой поляне слева от развилки дорог. А Солопиченко с Ветровым, радистом и разведчиками готовились идти по горам на наблюдательный пункт корректировать огонь.
– Долго не задерживайся с дивизионом, – говорит Шаблий, – дашь огня и догоняй полк в Бадене. Николаев! Поехали!
Через час или полтора мы уже размещались в великолепных особняках города-курорта на его северо-западной окраине. Баден немцы не обороняли, и наши войска заняли его без единого выстрела. Фешенебельная вилла, в которой нашел себе пристанище штаб полка, представляет собою некий род высокоразрядного пансионата с отдельными многокомнатными номерами, общей гостиной, библиотекой, столовой и грандиозной кухней с множеством блестящей никелированной и медной посуды.
Впервые за много дней походной жизни, когда спали не раздеваясь, не меняя пропотевшего белья, погрузился я в теплую ванну. Состояние блаженной истомы описать невозможно: тело, распаренное и отмытое от пота и грязи, горело, и создавалось ощущение того, что ты сбросил с себя непосильный груз. В чистом белоснежном махровом халате до пят расхаживал я в спальной комнате трехкомнатного номера.
На зеркальном трюмо обилие каких-то баночек, скляночек, пузырьков и пузыречков с духами, одеколонами и душистой водой. В ящичках – гребенки, щетки и щеточки. «И для ногтей, и для зубов», как сказано у Пушкина. Появился Шуркин – в руках у него несессер желтой кожи:
– Во диковина-то, товарищ старшлейтенант. Сколь же тут струменту, чтоб рожу побрить. Може, сгодится, али как?
Несессер я взял. Он и теперь у меня.
Приведя себя в порядок и одевшись в вычищенное от пыли и отглаженное обмундирование, надраив давно не чищенные сапоги, я отправился на прогулку по городу, а заодно и посмотреть, как устроились остальные.
У одного из особняков, среди солдат, я увидел удивительно красивую, молодую и элегантную даму с пышной прической густых русых волос, в цветном крепдешиновом платье и серебряной кожи туфлях-лодочках на стройных и полных ногах. Откуда эта дама, с которой наши солдаты в таких свободных и добротоварищеских отношениях и на которую они смотрят с таким нескрываемым восхищением? О господи! Да это же Люся, жена Георгия Солопиченко, наша телефонистка. Я подошел ближе.
– Андрюша, милый, – говорит мне Люся Солопиченко, – ты меня осуждаешь, да? Что я чужое барахло на себя напялила?
– Да что ты! Ты такая красивая, счастливая! Как можно? Я, знаешь, Юрке твоему завидую!
– Понимаешь, мне двадцать. А я впервые такие туфли на свои ноги надела. Я ведь, кроме солдатских сапог, в эти четыре года ничего и не знала.
– Георгий вернулся? – спросил я у Люси.
– Ага, – отвечает, – бреется. Заходи, он там – на втором этаже.
Майор Солопиченко сидит перед зеркалом без гимнастерки, с намыленными щеками и хмурым выражением лица.
– Ты что такой сердитый? – спрашиваю я, присаживаясь напротив.
Георгий смотрит на меня искоса, он после ранения видит хорошо только одним глазом, и говорит с раздражением:
– Помощнички, мать их за ногу. Я с Ветровым прошел по горам. Накрыли немцев – и пулемет, и орудие, которые зенитчиков раскурочили… И вдруг связь с дивизионом порвалась. – Георгий встал и размашистыми движениями стал править бритву на собственном поясном ремне. – Вызываю, вызываю. Молчание. Мы с Ветровым назад. Выходим на перекресток – дивизиона нет! Понимаешь. Одни шмотки валяются – топоры, пилы, ящики из-под мин горелые. Вот черт! Что произошло?!
– Ну. И что же произошло?!
– Нет! Ты понимаешь! – возмущается Солопиченко. – Идем по дороге, а навстречу замполит Запашный и начальник штаба Шевченко. Оба в драбадан пьяные. Спрашиваю: «Где дивизион?» А они лыка не вяжут. Так вот, узнал я после – на батареи, видишь ли, с гор напали немцы, те самые, которых мы огнем накрыли. Так они в штаны насрали – все бросили, все имущество дивизиона, минометы на машины, и драпать. Хороши?! Теперь, с горя, перепились. Это партийно-политическое и интеллектуальное руководство боевого подразделения. Скажи мне: что я теперь должен с ними сделать? Под суд отдать? Морду набить?
– Ну, с кем не случается? – говорю я. – Ты остынь, Георгий. Пашка Шевченко боевой парень, в полку со дня формирования, блокаду вынес, да и Запашный в полку давно. Сорвались ребята.
Солопиченко молча окончил бриться, посопел носом и сказал:
– Ладно, черт с ними. Не будем раздувать дела.
