Подъезжаем к дому. Широкие гранитные ступени ведут на террасу с мраморными вазонами для цветов. Обширный вестибюль, богатый и по-немецки тяжеловесный. Из вестибюля высокие дубовые двери ведут то ли в залу, то ли в гостиную. Черного дерева полированная мебель, обтянутая голубым атласом. Из той же материи и гардины на узких и высоких окнах. По стенам в рамах черного дерева висят картины голландской школы – возможно, умело подделанные копии.
В центре залы подполковник Шаблий, майор Коваленко и капитан Видонов – они о чем-то разговаривают с элегантной молодой дамой, высокой, тонкой и стройной. Дама в черном костюме и черных лодочках на узких, красивых ногах. Лицо у дамы холеное, аристократическое – выражение безразличное, без надменности или гордости. Белокурые волосы уложены аккуратным валиком на лбу и ухоженными локонами спускающимися по шее.
В качестве переводчицы миловидная девушка в синем платьице и переднике.
Выслушав сообщение о том, что в ее доме разместятся русские офицеры, «фрау» сказала мягко, по-австрийски, «биттэ» и ушла, заперевшись в своем будуаре на втором этаже.
Переводчицей оказалась горничная, русская девушка из Киева по имени Надя. Ее вывезли по мобилизации на работы в Германию. Но на тяжелом производстве она пробыла недолго. За внешность, воспитанность, хорошие манеры и тихий покладистый нрав Надю рекомендовали в качестве горничной в семью хозяина этого особняка – полковника вермахта. Он находится в армии и с какого-то времени «фрау» не знает, где он и что с ним.
Все это рассказала мне Надя, сидя со мной в углу гостиной на голубом атласном диване. Рассказывала она мне и о своем детстве, и о том, как разлучили ее с домом и матерью. Она говорила спокойно, без лишних эмоций, не стараясь вызвать к себе жалость, и только перебирала кружевной передник тонкими и изящными пальцами. Она посмотрела на меня своими большими серыми глазами и сказала:
– Во все это так трудно поверить. Русские в центре Европы. А их – немцев – нет больше в Киеве, и неизвестно, где теперь херр оберет – муж этой фрау. В общем-то он был неплохим человеком и сделал для меня много хорошего.
В кабинете, комнате, соседней с гостиной, за массивным резным письменным столом мореного дуба подполковник Шаблий разбирал вместе с Коваленко какие-то бумаги. Я видел их сквозь проем неплотно прикрытой двери.
– Николаев! – раздался голос командира полка. – Зайди!
Я вошел в кабинет. Стены обшиты высокими дубовыми панелями. Потолок тоже дубовый, кассетированный. Общее впечатление – мрачно-величественное. Подполковник Шаблий склонился над картой.
– Вот что, – тон Шаблия спокойный и деловой, – нет второй батареи Хлебникова, и связи с ней тоже нет.
– Вероятный район нахождения батареи – Мариендорф, – говорит Рудь, которого я до того почему-то не заметил.
– Ты все понял? – спрашивает меня Шаблий.
– Я понял все! – говорю я. – Нет связи с батареей Хлебникова. Район дислокации – Мариендорф. Задание: выяснить обстановку и привезти батарею. Все?
– Все! – Шаблий улыбнулся. – Давай бери своих ребят, бронетранспортер и езжай. А то уже поздно.
Я вышел в гостиную и рядом с Надей на голубом диване увидел Володьку Воронцова. Он был в легком подпитии, обнимал Надю и, помахав мне рукой, весело и озорно выкрикнул:
– Иди, разведка, поработай! А мы тут отдохнем. Поболтаем. И постараемся Наденьку развлечь.
В ответ пожелав им счастливо провести время, я вышел во двор. Борька Израилов сидел на земле, откинувшись на колесо бронетранспортера, и уминал алюминиевой ложкой наркомовскую кашу из котелка. Иной пищи в батарее управления полка на этот раз не оказалось.
– Товарищ старшлейтенант, – обратился ко мне Шуркин, – обедать-то где будете?
– В машине, по дороге, – ответил я. – Заканчивай, Борис, трапезу и заводи своего бронированного ящера. Едем искать вторую батарею. Жук, командуй «в ружье». Соколов, Семен, бери рацию и запасное питание. Время не терпит – собираться по-быстрому.
Через четверть часа наш бронетранспортер вновь подымался на перевал, идя теперь в обратном направлении, на Кляузенлеопольдсдорф.
Пока ехали засветло, все обстояло благополучно, настроение было бодрым, и даже Борька Израилов успел несколько прийти в себя после дневной трагедии. Но лишь только стали сгущаться сумерки и постепенно ночь обволакивала все вокруг сплошным покровом темноты, настроение у ребят сникло и в сердце запала тревога. Ущелья казались зияющими, бездонными провалами. Черными свечами вздымались к небу высокие ели, росшие на перевале. Сквозь смотровые люки уже невозможно было различать дорогу, и Борис явно нервничал. Наконец он остановился, откинулся на кресло и сказал:
– Ни черта не вижу, земляк. Боюсь по-новому схлопотать яму.
Ехать, однако, было нужно. Я вылез из кабины и пошел вперед по дороге, сигналя зеленым глазком фонарика. Нас обволакивала непроглядная тьма ночи, и лишь на северо-востоке зеленела нежная полоса неблизкого рассвета.
