– Все ясно, Федор Елисеевич, – сказал я и крикнул: – Жук, отделение «в ружье», «тревога». Борька, по-быстрому заводи.
– Самохвалов дает огня, – услышал я, выходя из сарая, голос подполковника Шаблия.
Бронетранспортер взревел своим мощным мотором, извергая густой сизый дым, и, подминая кусты, изгородь и молодые деревья, рванул по шоссе на Алланд. Ветер обдувает лицо, приятно освежая ум и душу.
– Хорошо проветриться, – кричит мне на ухо Жук, стоящий у турели, – с ветерком оно очень даже пользительно!
Я мотнул головой в знак согласия. Серега Жук отличался деловой активностью, решительностью, смелостью. Сидение в каменном сарае без дела раздражало его. Ему не терпелось броситься в горы и перебить злосчастных автоматчиков. И я его понимал. Очень хорошо понимал.
Стремительно надвигался на нас Алланд – высокая колокольня и дома, разрушенные нашей артиллерией. Вечернее солнце играло своими низкими лучами на причудливых формах каменных развалин.
– А ну-ка, Серега, – говорю я, – полосни-ка турелью для профилактики.
Жук, казалось, только и ждал этих слов. Влипнув плечами в рога турели, он с остервенением давил на гашетку, и лающие очереди крупнокалиберных пуль решетили несущиеся мимо нас дома Алланда. Поселок словно вымер – не видно ни одного человека: ни гражданского, ни военного, ни наших, ни немцев. До хутора, где располагался штаб нашего полка, оставалось каких-нибудь полтора километра. И мы уже стали готовиться к столкновению со значительными силами противника. Но, к нашему удивлению, обнаружили толпу солдат батареи управления, штабные фургоны и дом с развороченной крышей. Подъезжаем ближе. Солдаты расступаются, и первое, что я увидел, – было тело сержанта Панченко, безжизненно распростертое на земле. Сколько изъездил я с ним, веселым одесситом, по дорогам войны! Всю войну потешал он солдат своими одесскими прибаутками, был бесшабашным и озорным, отчаянным и смелым, и вот совсем немного не дотянул до конца войны. Панченко лежит навзничь и смотрит в небо остекленелым взором остановившихся черных глаз, безжизненными казались и лихие завитки черных как смоль усов.
К нам подходит начальник штаба майор Коваленко. Справляется:
– Шаблий прислал? – жмет мне руку. – Ничего. Обошлось. Своими силами справились. Как он там? Как там вообще? Переживает, небось, за Нину?
– Где она?
– В убежище. Там у нас и телефон, и знамя. Она звонила на КП?
– И она звонила, и Скворцов звонил.
– Вон, лесок небольшой в предгорье видишь? – говорит Коваленко. – Они оттуда и нагрянули. Человек восемь, не более. Карягина, повариха, бежит, кричит: «Немцы кухню заняли». А у перекрестка самохваловские пушки. Мы одно орудие подтянули и врезали. Немцы – драпать.
– Ты знаешь, Андрей, – говорит подошедшая Нина, – я так перепугалась, так перепугалась. Звоню Феде. Тут же знамя полка. Ведь если бы немцы его захватили – всем нам крышка! Ой! Я еле жива!
И вдруг снаряды рвутся, наши снаряды. По нам бьют, а мне, дуре, радостно. Страшно и радостно. Нас там, в бункере, две бабы было: я и старшина Скворцов. Ей-богу. Вот, Николай свидетель. Да?
– На кухне были Кудинов, Ломакин, Курашов-повар, Стеценко-повар, еще повар Анна Пална Карягина и Панченко-шофер, – говорят солдаты, окружившие нас, перебивая друг друга. – Когда немцы прорвались к кухне, Анна Пална в окно выскочила и к штабу побежала, а там товарищ майор Коваленко стоял с товарищем капитаном Видоновым.
– За Анной Палной еще Кудинов в окно сиганул. Только он в канаву с водой попал.
– Я, это, там из автомата отстреливался, – говорит недовольным тоном Кудинов, отряхивая воду с мокрых брюк и гимнастерки, – там, в канаве, со мной еще товарищ капитан Князев, парторг наш, лежали.
– Панченко как погиб? – спрашиваю я у солдат.
– Сначала Панченко отстреливался из пистолета, – отвечают солдаты, – потом к машине за автоматом ринулся. Немец в него гранату кинул, Панченко ранило. Немец добил его из автомата. Они, немцы, как на кухню заскочили, повар Стеценко у Ломакина карабин выхватил и выстрелил. Промахнулся. А Ломакин у стены стоял. Его немцы не тронули, а Стеценко убили. Они ему из автомата в живот попали.
– Дела, – слышу я сзади себя голос Ефима Лищенко. – Жаль Панченко, шо теперь у Одессе скажуть? Досадно земляка хоронити.
На обратном пути всех нас поразило солнце – огромный красно-оранжевый шар, будто светофор небесный, висел над синими горами. Сизо-фиолетовым сумраком расплывалась вокруг тишина. Не было слышно выстрелов, и немцы в горах притихли. А в воздухе плыла какая-то вонючая мгла – пахло войной – сложным неповторимым букетом запахов гари, тола, тления разлагающихся трупов, мешавшихся с запахами живой природы. Вонь эта давила на душу и готова была вывернуть все нутро наизнанку.
Бронетранспортер мягко шел по шоссе на доступной ему скорости.
