От сильных эмоций у него побледнел, и тревожное ожидание охватило нас. Но Губио, с характерным для него возвышенным спокойствием, взял Элои за руку и спросил:
— И какой же несчастный не является нашим страждущим братом?
Разумная благожелательная фраза успокоила моего скорбного коллегу.
Возможно, желая развеять облака, собравшиеся в этой маленькой семейной комнатке, и преобразовать её в благословенный алтарь, Инструктор пригласил нас посетить больного малыша, не теряя времени.
Сальданья указал на странную личность — Гаспара, который, казалось, был глух и бесчувственен ко всему, что здесь происходило, и напомнил:
— Мы оставим его одного на несколько часов. Кстати, нам нужен один день, чтобы усилить свою защиту. Фаланга Грегорио не простит нам этого.
Наш Инструктор молча улыбнулся, и мы отправились в путь.
Дул мягкий прохладный ветер первых рассветных часов, и великое спокойствие царило на дорогах, по которым мы шли быстрым шагом.
Леонсио увидел показавшуюся впереди комфортабельную виллу и проинформировал:
— Это здесь.
Мы вошли.
В раздельных комнатах спокойно спали хозяин дома и врач, в то время как привязанный ребёнок едва слышно стонал. Ему было плохо, и он был сильно встревожен.
Можно было заметить опустошение, проведённое токсическими продуктами, регулярно впитываемыми ребёнком. В его взгляде читалась глубокая меланхолия.
Леонсио, ужасный гипнотизёр, взял его за руку и объяснил:
— Тонкие яды, которые он принимает в ничтожно малых постоянных дозах, оккупируют и его тело, и его душу.
Невидимые магнетические нити связывали здесь отца и сына, потому что малыш, в своём волнующем порыве, несмотря на прострацию, в которой он находился, посмотрел в экстазе на большой портрет своего отца, висевший на стене, и тихо умоляюще произнёс:
— Папа, где ты?… Мне страшно, мне очень страшно…
Жгучие слёзы последовали за мольбой, чего никто не ожидал, а гипнотизёр Маргариты, который до этого казался нам ужасным демоном, разразился бурными рыданиями.
Губио отлучился на какой-то момент и вернулся с Фелицио, врачом, временно отделённым во сне от своего физического тела. Несмотря на полусознательное состояние, увидев Элои возле больного, Фелицио попытался отступить под воздействием явного приступа ужаса, но наш руководитель мягко остановил его.
Мой коллега подошёл к нему, с изменившимся выражением лица, и попытался заговорить с ним. Но Инструктор тронул его за руку и предупредил:
— Элои, не вмешивайся. Твои чувства не в том состоянии, чтобы успешно действовать. Чувственное возмущение только выдаст твою временную неспособность отвечать на запросы этого типа служения. Ты понадобишься в конце.
Затем Губио провёл несколько пассов пробуждения на Фелицио, чтобы его разум мог следить за уроком момента с как можно большей степенью сознания. И пациент стал разглядывать нас с большей ясностью, со стыдом и страхом. Он посмотрел на Элои с явным испугом, и снова попытался отступить, когда увидел Леонсио, плачущего над своим малышом, и всё-таки спросил:
— Что, неужели это чудовище способно плакать?
Губио воспользовался грубо заданным вопросом и безмятежно ответил:
— А ты даже не оставляешь права отцу взволноваться, видя своего ребёнка преследуемым и больным?
— Я знаю только, что для меня он жестокий враг, — начал брат Элои с живостью, которую невозможно было сдержать, — и я это признаю. Он муж Авелины… В начале я видел его на ненавистных мне фотографиях, наполнявших этот дом… после он стал бить меня во время долгих часов сна…
— Послушай! — сказал ему Инструктор с нотками нежности в голосе. — Кто первым взял на себя роль противника? Его сердце, униженное и ранимое в самых возвышенных чувствах, которые у него были, или твоё сердце, подготовившее жалкий план чувственного овладения беззащитной вдовой? Его сердце, которое страдает в тревожной преданности отца, или твоё, появившееся в этом семейном очаге с мрачными намерениями убийцы его малыша?!
— Но Леонсио — «мертвец»! — растерянно вздохнул врач.
— А ты не станешь ли однажды им же, когда вернёшь своё плотское тело на склад пыли? — ответил наш руководитель.
Его собеседник умолк, мучимый разрушительными силами виновности, а Инструктор продолжал: