Все это объясняет, почему людям со стороны не так легко понять смысл исследований, проводимых в стенах университетов. Вероятно, поначалу ученые и исследователи стремились решать важнейшие проблемы и не хотели отвлекаться на посторонние темы. Несомненно, некоторыми из них до сих пор движут идеи всеобщего блага. Однако слишком часто академические исследования увязают в мелочах, поскольку главные вопросы уже хорошо изучены и либо решены, либо признаны слишком сложными. Поэтому исследователи сходят с проторенных дорог в поисках иных сфер, где полученные результаты гарантированно будут новыми, хотя связь с важной проблемой при этом может быть крайне слабой. Как мы знаем, экспериментаторы и сами нередко признают, что похожие опыты уже неоднократно проводились, а их собственные новшества незначительны; при этом чаще всего научная статья завершается выводом: «Требуются дальнейшие исследования».
Когда читаешь отчеты об экспериментах, которые причиняют животным боль и при этом, похоже, даже не направлены на достижение сколь-нибудь значимых результатов, хочется думать, что смысла в этом больше, чем нам кажется, что ученые руководствуются какими-то важными соображениями, не отраженными в их отчетах. Когда я рассказываю людям о таких экспериментах или даже привожу цитаты из опубликованных отчетов, чаще всего на меня смотрят со скепсисом и удивлением. Но если изучить предмет глубже, становится понятно: то, что изначально кажется бессмысленным, чаще всего таковым и оказывается. Сами экспериментаторы так или иначе нередко признают это. Гарри Харлоу, о чьих экспериментах я рассказал в начале этой главы, двенадцать лет работал редактором журнала
Этому не следует удивляться. Исследователи, будь то психологи, медики или биологи, – тоже люди, и у них есть те же недостатки, что и у любого из нас. Они хотят строить карьеру, получать повышения, печатать свои работы и обсуждать их с коллегами. Публикация статей в профильных журналах – важная часть продвижения по карьерной лестнице, сопровождаемая повышением статуса. Так происходит во всех областях науки – не только в психологии и медицине, но и в философии и истории. Это понятно и само по себе не заслуживает критики. Философы и историки, публикующие статьи ради карьерных перспектив, не причиняют никому особого вреда – разве что переводят бумагу и утомляют коллег. Но те, чья деятельность связана с опытами на животных, могут причинять им острую боль или длительные страдания. Поэтому их работу нужно намного строже стандартизировать с точки зрения целесообразности.
Государственные учреждения в США, Великобритании и других странах, поддерживающих биологические исследования, стали главными поборниками экспериментов на животных. Бюджетные фонды, получающие средства налогоплательщиков, профинансировали бо́льшую часть описанных в этой главе экспериментов. Многие министерства и ведомства оплачивают эксперименты, лишь весьма косвенно связанные с задачами самих этих ведомств. Выше я писал об экспериментах, профинансированных в США Национальным институтом здравоохранения, Управлением по вопросам алкоголизма, употребления наркотиков и психического здоровья, Федеральным управлением авиации, Министерством обороны, Национальным научным фондом, НАСА и другими. Трудно понять, зачем армии США оплачивать опыты на крысах, обколотых наркотиками, нагретых до высокой температуры и обмазывающих себя мочой, и зачем Национальному институту здравоохранения выделять деньги на ЛСД для слонов.
Поскольку эти эксперименты оплачиваются государством, нет необходимости пояснять, что не существует закона, который запрещал бы их проводить. Есть законы, запрещающие обычным людям забивать собак до смерти, но американские ученые могут безнаказанно совершать подобные вещи, и никто не будет проверять, приводят ли их действия к каким-то открытиям (что отличало бы их от банальных побоев). Причина в том, что статус и влияние научного сообщества, поддерживаемого из собственных интересов различными группами (в том числе и теми, кто выращивает животных для продажи лабораториям), успешно сдерживают любые попытки установить правовой контроль.
