Павлов тогда изъявил желание работать в комиссии по репатриации. Полковник кивнул:— Понятно! Всё ребятишек тех забыть не можете? Добре!
И вот они рядом, выжили! Теперь у них впереди большая, счастливая жизнь.Поезд шёл быстро. Смех, говор и песни сливались с шумом колёс.В вагон к Вове пришла Люся. Высунувшись в окно, они глядели на мелькавшие телеграфные столбы, быстро бегущие непрерывной лентой зелёные поля, на тёмные, немного мрачноватые сосны.— Весна! Пятая весна,— почти шёпотом проговорил Вова,— с тех пор, как мы не были на родине.
— Но мне почему-то кажется,— подхватила Люся,— что это первая и самая красивая весна в моей жизни.
— Знаешь, Люся, что я думаю? Вот приедем домой и в честь нашего возвращения посадим где-нибудь на хорошем месте молодые деревья. Будем за ними ухаживать, беречь. И вырастут они высокими, стройными…
— Домой! Подумать только — домой!—повторила Люся.
Глухо постукивали колёса, вздрагивал уютный пассажирский вагон, шумно дышал на подъёмах паровоз.Кто-то затянул песню «Дороги». Ребята впервые услышали её во время посадки и выпросили у советских воинов листовку с текстом задушевной песни. Других новых песен они ещё пока не знали и потому второй день пели эту.Хор звонких юношеских голосов подхватил:Эх, дороги…Пыль да туман, Холода, тревогиДа степной бурьян.Вова вслушивался в слова песни о дружке, который лежит неживой в бурьяне, о том, как у «крыльца родного мать сыночка ждёт», о том, что «нам дороги эти позабыть нельзя».— Да, нам дороги эти позабыть нельзя,— сказал он.
— Будто про нас эта песня сложена,— отозвалась Люся.
— Да, про нас. Мы тоже оставили дружков в бурьяне, в чужой, холодной земле, и многих из нас ждут матери и отцы, только не все дождутся.
На глазах Люси задрожали слёзы, и она отвернулась.Вова прижался к её плечу.— Нам теперь о другом надо думать. Вот приедем домой и начнём учиться, работать. Широкие перед нами дороги…
