— Пить, пить…— шептал Павлов, не открывая глаз.
— Вот это да! Значит, он все дни не пил.
— Молока лучше дать,— сказала дрожащим голосом Люся.
— Как дать? Он, видишь, не открывает рта.
— А ты намочи ему голову,— сказала Люся и поднесла к носу больного пузырёк с нашатырным спиртом, который Шура посоветовала ей взять с собой.
— Вова… сынок…
— Это мы с Люсей!—торопливо отозвался Жора. После того как Павлов выпил немного молока, ему удалось с помощью Жоры и Люси привстать.
— О, да вас двое!
— Мы, товарищ Павлов, не могли раньше,— виновато объяснял Жора,— я болел, Вова уехал, а Люся и Шура дороги не знали. Вы уж нас простите.
— Ничего. Вы молодцы,— тихо ответил Павлов.
— Вам не больно?— спрашивала Люся тревожно.
— Ничуть,— морщась от боли, отвечал Павлов. Закончив перевязку, Люся подняла глаза на Павлова. Он сидел спокойно, тяжело дыша и слабо улыбаясь.
— Только советские ребята способны на такое,— сказал он.— Вот я смотрю сейчас и думаю: сколько растёт нам на смену настоящих, верных Родине, партии, людей!.. Эх, родные вы мои, да если бы вы знали, какие вы сильные, отважные! Вот почему нас не победит никакой враг!..
— Как ты думаешь, Жора, товарищ Павлов выживет?
— Ну, конечно!— с жаром ответил он.
— Ему больно, наверно: ведь рана-то какая!
— Конечно, больно. У него кость перебита.
— А почему он не стонал?—удивилась Люся.
— Потому что он большевик, коммунист!
— Но ведь ему больно?
— А ты не знаешь, как он нам сказал с Вовкой в прошлый раз. «Большевики,— говорит,— это люди крепче стали». Вот как. «Это,— говорит,— люди особые». Ну, как бы тебе сказать… Это люди, которых ни огонь, ни тюрьма, ни смерть — ничто взять не может.
— Но ведь и они на войне погибают,— сказала Люся,— как и все.
— А вот и не как все!
— А как?
— Как большевики! И мы тоже большевики,— с гордостью заявил Жора.
— Ну, какие мы большевики!— усомнилась Люся.
— А вот и большевики! Товарищ Павлов так называет нас!
