На Центрально-Сибирском тракте много съездов, которые ограничивают въезд на поля и пашни. Они почти всегда открыты; все лето и значительную часть осени там стоят обычные сторожа, у которых есть лишь жалкая низкая землянка с дырявой крышей, где они могут переждать дождь со снегом или провести ночь. Но жизнь в таких сторожках, пусть и лишенная какого-либо комфорта и опрятности, дает богатый опыт покинутому человеку, который еще не уничтожен скорбью и страданиями, горькими разочарованиями и разбитыми юношескими надеждами, что часто происходит в высшем обществе космополитичного города Санкт-Петербург. Да, я имею представление о том, как всеми ненавидимые и презираемые сторожа ворот в Сибири проживают свою жизнь в сторожке и за ее пределами. Они, как на иностранных языках, так и на русском – среди сторожей помимо самых невежественных крестьян можно встретить бывших оптовиков, дворян и офицеров – рассказывали мне историю своей жизни, которая заканчивалась ссылкой в Сибирь, в конечном счете приводя их к никчемной работе сторожем. Их самой большой радостью было встретить чужака и угостить его чаем и теми крохами, которые можно найти в сторожке. Проезжающие нередко могут видеть сторожа со своим гостем, голодным скитальцем или бедным бродягой, сидящим в сторожке за приятным разговором за чашкой чая. Но на лице хозяина или гостя никогда не увидишь улыбку, черты их лиц всегда одинаково мрачные, одинаково холодные, одинаково серьезные, порой сверкают глаза как у слушателя, так и у рассказчика, и тогда сердце начинает колотиться, когда находишься рядом с ними. Я просидел много часов, слушая рассказы сторожей, проводил ночи на земляном полу в их избушках, а они – не требуя платы за их труд – чинили мою обувь, кормили меня едой или готовили мне горячий чай. Как-то раз бродяга, который зашел в сторожку до меня, удивился, что я навестил того же сторожа, что и он, и за сигарету, кусок сахара и т. п. рассказал мне интересные эпизоды из истории своей жизни и страданий. А когда сторож во время утреннего обхода должен был идти в близлежащую деревню, чтобы добыть еды для скудного завтрака (он ходил по округе, один день он ел здесь, другой – там), бродяга выполнял за него работу, нахваливая отсутствующего и его жилище – хотя это всего лишь одна-единственная лачуга, где изгнанный из родных мест ссыльный может безмятежно склонить свою уставшую голову, отходя ко сну, и один-единственный человек, с которым он может искренне общаться и у которого он найдет понимание своей тяжелой судьбы. В бродяге сторож также нашел своего товарища по страданиям, единственного, кто его ценит и уважает, единственного, у кого он найдет утешение от тягот и проблем деревенской жизни и своего убогого существования.
Для переселенцев во многих местах были вывешены плакаты в самых видных местах у дороги с информацией о местных условиях, о расписании пароходов на Байкале и т. п.
Молитва и иконы. – Время сна. – Туалет. – Вода. – Принятие еды и пища. – Работа. – Суеверие. – Воспитание. – Полиция. – Попрошайки. – Безнравственность. – Ремесленники и прислуга. – Сибирская кухня как место пребывания людей и животных. – Секты. – Сибирские православные священники
Нельзя сказать, что русское население в Сибири находится на низком уровне культурного развития – даже притом, что простой народ и крестьяне не очень просвещены.
