Эти чужестранцы останавливались под Тюменью на разные сроки. Они разбивали палаточные лагеря на открытых пространствах, окруженных прилегающими к городу рощами. Я посещал этих людей множество раз. Одна сербка хорошо говорила по-французски и по-немецки, а некоторые мужчины немного знали русский. Один болгарин бывал в Тромсё, Архангельске и у устья Печоры, впадающей в Северный Ледовитый океан. Это были красивые, хорошо слаженные мужчины, эти сербы и болгары, в своих синих вязаных плотных рубахах или прочных темных матерчатых жилетах с пуговицами из чистого серебра, имеющих форму куриного яйца. С каштановыми или темными волосами, темными бровями и загорелым цветом лица они выглядели мужественно и храбро. У некоторых из стариков волосы были заплетены в косы, смотанные в узел на затылке. Женщины были одеты в синий сатин и носили длинные косы с висящими в них серебряными монетками. Эти люди часто бывали в городе, горожане относили им вещи на перепайку или починку. Свободное время они проводили в танцах под гармонь. Чем чаще я посещал их в брезентовых палатках, тем больше я к ним проникался. Вскоре я выучил множество их танцев и песен, а поскольку их девушки – как-то раз в лагере было около 50 сербов и болгар, таты[70] же расположили свой лагерь в другом месте – были очень красивыми, заглядывать в их горящие черные глаза и танцевать с ними было одно удовольствие. Но я остерегался подпадать под их чары. Женщина, знавшая французский, каждый день гадала мне по руке. Я отдал ей свой шелковый шарф, а также карманный платок из того же материала, который, между прочим, был дорогим моему сердцу подарком из Сёдерманланда[71]. Она заворачивала в платок стручки рожкового дерева, соль и сахар, которые я ей приносил помимо небольших сумм в рублях. Однако сербка решилась истолковать мне свое пророчество только в день, когда ее люди сняли палатки и я нанес им последний визит:
– Вас будут ненавидеть за вашу поверхностную, непостоянную и легкомысленную натуру, долгие тяжелые времена должны пронестись над вашей головой, пока вы не продемонстрируете, что будете достойны зависти. Вы будете какое-то время очаровывать молодых женщин, но не пробудете долгое время в весне юности, поскольку среди них вы найдете друга, которого нельзя будет потерять и который станет вашей силой. В конечном счете зависть обратится в лесть, и именно тогда вы найдете настоящих друзей. Ваше имя станет широко известным.
Большего узнать мне, к сожалению, не довелось.
К середине сентября в Тюмень татарам, торговавшим фруктами, привезли новую партию лимонов и яблок с Кавказа и Крыма, после чего несколько недель у нас была осенняя погода со слякотью и холодом (2–8°). Из-за грязи улицы становились все менее и менее проходимыми, сообщение с остальной частью страны почти прекратилось. Полмесяца до середины октября шел мокрый снег, но потом улицы, дороги, ручьи и реки опять стали проходимыми, и зима покрыла всю землю белым одеялом. После этого возобновилось транспортное сообщение как с ближайшими районами, так и с самыми отдаленными краями страны. С пришествием зимы началась новая жизнь, новые занятия. В город повалили крестьяне со своими продуктами, приходили и уходили обозы с мехами, чаем и европейскими товарами, рынки и базары сменили свой характерный облик, летние одежды уступили место валенкам и галошам из того же материала, толстым мехам и мохнатым бобровым шапкам. Там, где летом спокойные откормленные продавцы мяса обслуживали своих клиентов, можно было увидеть еще более толстую, укутанную в меха фигуру, которая раскалывала острым топором твердое как камень замороженное мясо. Масло, сало, молоко и рыбу тоже приходилось отделять друг от друга топором. На толкучке ходил замерзший барахольщик с мехами и валенками на руке вместо легкой летней одежды. Воркование голубей и чириканье воробьев слышалось в зависимости от падения или роста столбика термометра, окончательно вырождаясь в безнадежный тонкий писк, когда дни начинали основательно холодать.
