При приближении Рождества я съездил на «Фабрику у Черного ручья», чтобы провести праздничные дни в гостеприимной семье ее владельца. В неделю между Рождеством и Новым годом я вернулся в Тюмень, посетив балы и маскарады городской аристократии.
Пока мелкие лавки были открыты в первый день Нового года, который пришелся на будний день, день Богоявления отмечался как большой праздник Крещения (Представления Господа в храме). На льду Туры из блоков льда была сооружена кафедра, на которую принесли священный огонь и развевающиеся вымпелы с хоругвями. На возвышение вступил поп в рясе, появившийся в сопровождении процессии, в которой несли многочисленные иконы святых. Вокруг расположились тысячи людей. После службы поп прочел благословение над множеством снопов сена, которые были разбросаны по льду и воде реки. Любой желающий мог взять себе оттуда клок для своей лошади или коровы или наполнить освященной водой принесенную бутылку или чан, чтобы при возможности капнуть несколько капель в чай и выпить его за удачу и благословение, а также собственное здоровье. Люди заботились о том, чтобы этой воды хватало до следующего Крещения.
В середине февраля я съездил в Ирбит, чтобы провести несколько дней на тамошней знаменитой большой ярмарке, длящейся с 13 (1) февраля по 12 марта (28 февраля). Путь пролегал по железной дороге до станции Поклевская[72], оставшиеся 90 верст я проехал на санях. Приехав в Поклевскую, я тут же договорился с одним из многочисленных ямщиков, ожидавших пассажиров, о поездке к ближайшей перевалочной станции. Через мгновение я уже сидел в санях, и темной ночью мы отправились в путь. Отъехав более двух миль от станции, сани внезапно остановились, и ямщик повернулся ко мне, вымолвив дрожащим от ужаса голосом: «Я сумлеваюсь [сомневаюсь], барин!» У меня екнуло сердце, и я невольно схватился за револьвер, висевший на нагрудной цепи. Я вспомнил множество рассказов о дурной славе этой дороги, нападениях и убийствах на участке Поклевская – Ирбит, а теперь я так безрассудно оказался посреди ночи, положившись на первого попавшегося ямщика и поехав в путь без проводника. Не зная, было ли что-то плохое на уме у ямщика, или, может быть, он договорился с какими-нибудь бандитами, или он сам почуял неладное и на самом деле охвачен страхом, я, держа оружие наготове, спросил его, почему он остановился. В ответ я услышал лишь те же самые загадочные слова, которые он произносил в ужасе: «Я сумлеваюсь, сумлеваюсь». Я наставил на него револьвер, однако смысла в этом не было никакого, потому что как бы я ни хотел, чтобы он поехал дальше, было очень темно, а ямщик не мог ничего видеть на расстоянии двух-трех локтей, которое было между нами. Я попросил его незамедлительно отправляться в путь. Лошади дергали сани, однако ямщик не собирался двигаться с места. В напряженном ожидании того, что могло случиться, я грозил и умолял его ехать. Ничего не помогало, может быть, этот мужик внезапно сошел с ума? Несколько наводящих вопросов, которые он ранее задал мне, когда мы ехали от станции, только укрепили меня в моем предположении о том, что у него было что-то плохое на уме.
Но нужно было положить этому конец – ямщик все сидел на том же месте на козлах: я залез в сани и всерьез пригрозил ему, требуя немедленно трогаться и ехать вперед или назад или же отдать мне поводья. Не успел я досказать свои слова, как – раз, два, три – я плюхнулся в солому, лошади повернули налево и погнали галопом по дороге туда, откуда мы приехали. Мы перестали гнать лишь на подъезде к станции. Там мы встретили других пассажиров, которые ехали нам навстречу.
Когда кучер присоединился к другим, он тут же сообщил, что на него нашел дикий страх – я, мол, собирался его убить и завладеть его лошадьми. Не более чем за два дня до этого двое пассажиров убили кучера, забрали сани с лошадьми и съехали на боковую дорогу. Когда мы доехали до места, где произошло нападение, ямщика охватил страх, что его ожидала такая же участь.
В конечном итоге мы доехали до первой перевалочной станции, пускай и не так быстро, как могли бы, если бы мой ямщик не «сомневался». На следующий день я без приключений доехал до Ирбита. Как выяснилось, гостиницы в городе были переполнены постояльцами. После более чем часового блуждания я получил ночлег в частном доме, где с меня взяли 100 рублей (203 кроны) в месяц за комнату без питания. Поскольку я собирался провести в городе не более недели, цена на день была высчитана из расчета 3 рубля 50 копеек плюс 1 рубль на еду.
