— Скажите, почему вы решили не сообщать о проступке капитана и старшего механика немедленно?
— Считал, что это не по уставу, я всего старпом, капитан на борту. К тому же был уверен, что это непременно сделают другие.
— Вы имеете в виду первого помощника?
— Нет. Я считал, что он жидковат для этого, а в том, что при первой возможности доложит в партком, был уверен — это его долг.
После моих слов начальник встал, и мне показалось, что он остался доволен. И тут я решился:
— У меня, товарищ начальник пароходства, есть просьба. Плавая на линии, я не зарабатываю плавательский ценз на диплом капитана дальнего плавания, так как не выхожу из района малого плавания. Боюсь, в дальнейшем будут проблемы с дипломом. Прошу, если можно, направить меня на суда океанского плавания.
— И об этом мне говорил Юдович, но мы считаем, что пока вы нужны нам больше на "Эльве". Кстати, как вы оцениваете Стрежнева?
— Я был с ним на "Сулеве" и считаю его очень хорошим специалистом во всех отношениях.
— Вот и поработаете с ним, тем более что и он о вас хорошего мнения. Спасибо вам и хорошего отдыха. Передайте привет тестю, мы с ним вместе сразу после освобождения Таллина работали. Он энергетикой занимался, я — автомобильным транспортом. Давненько не встречались, знаю только, что он в Госплане.
ПОСЛЕДНИЕ РЕЙСЫ СТАРПОМОМ
Но к Стрежневу я не попал. Через месяц снова стоял в отделе кадров, куда был вызван срочно.
— Получай направление и беги к Модесту Густавовичу, он тебя ждет, потом к Аносову, к тому времени тот стал начальником Службы мореплавания, и не опоздай на судно в Лиепаю. Перед отъездом заскочишь, возьмешь судовую роль. — Подождав, когда из кабинета выйдет другой инспектор, Дорофеева нервно погасила папиросу в пепельнице и посмотрела на меня внимательно: — Я тебя прошу: помоги капитану, он мужик-то очень хороший. Если нужно будет гнать кого из собутыльников, позвони. Жена у него умница, ребята неплохие, может еще и завяжет. Ты меня понял? — Она опять закурила и махнула рукой: — Иди!
Начальник пароходства сказал почти то же самое, только добавил, что мое плавание в Африку немного откладывается, зато Аносов в свойственном ему запале почему-то долго убеждал меня в том, что пьянство на судне преступление и от него один шаг до предательства.
Сказать, что мне было трудно на "Фергане", было бы неверно, скорее обидно, что капитан, такой талантливый, умный и грамотный судоводитель, оказался совершенно безвольным, и никакие меры, принимаемые мной, так и не смогли его остановить. Чего я только не предпринимал, но стоило мне уйти с судна, как его собутыльники, такие же, как он, в общем-то, неплохие люди и специалисты, спешили налить ему рюмочку, после которой начинался длительный многодневный загул. Я закрывал спиртное под замок, делал обыски на судне, чтобы никто не мог передать ему бутылку, всё было бесполезно. После отхода отыскивал спиртное в его белье, в обуви, под бумагами в мусорной корзине, на трубах соседнего с каютой туалета, изымал все, но через час вновь находил капитана пьяным.
На третий месяц у меня опустились руки, я понял, что не смогу с ним справиться и сказал капитану об этом. Он плакал, клялся, обещал, и к приходу в иностранный порт вновь появлялся в каюте пьяным, надевал на меня свой капитанский пиджак, уговаривая встретить за него проклятых иностранцев, из-за которых он спился. Несколько раз мне звонила Дорофеева, и каждый раз я убеждал её, что еще не все потеряно, пока она не поняла, что лгу.
В конце концов приехал новый капитан, а через рейс отозвали и меня, назначив старпомом на теплоход "Сигулда", который нам передали из Латвийского морского пароходства.
"Я вашу просьбу исполнил, а вот вы на "Фергане" мою выполнить не смогли", — выслушав такие слова начальника пароходства, пришедшего ознакомиться с состоянием судна и проводить нас, я отправился в свой первый африканский рейс.
Был он очень интересным и нелегким. Много портов захода, тяжелый экипаж, половина, которого состояла из временно оставшихся в нашем пароходстве моряков из Риги — и прямо скажем, не лучшая часть латвийского плавсостава — сильно осложнили работу. К тому же судно оказалось запущенным, возникло достаточно проблем с грузовым устройством, палубными механизмами, а среди рядового состава надлежащего отношения к работе добиться было трудно.
Капитан, Владимир Мостовых, с опытом работы в водах Дальнего Востока и Арктики, выдержанный и корректный, не отказывал в помощи и нередко во избежание взрыва придерживал административное рвение в руководстве палубной командой. Он оценил мою работу положительно, но лично я ожидаемого удовлетворения не получил, считая, что не смог привести судно в надлежащий вид. Несмотря на это, твердо решил, что океанское плавание — это мое, в чем и признался Дорофеевой, а для себя наметил непременное возвращение на африканскую линию.
Из рейса я привез записки, они, к сожалению, пропали, но чувства романтического восхищения Океаном, тропиками, сам не знаю почему, не покидают меня всю жизнь.
