В том рейсе мне исполнилось двадцать шесть лет. Произнося тост, капитан отметил, что мне в эти годы многое удалось и недалек час, когда главная цель для судоводителя осуществится. Я поднял бокал за тех, кто в минувшие годы был рядом, и за тех, кто остался на берегу, без которых жизнь моя вряд ли была полной и столь удачной.
Дома ждала куча писем от родителей, стало стыдно за то, что два года не навестил их, и, сдав дела, заказал билеты на самолет, но мои планы не сбылись. Я все же улетел, но в Архангельск, а оттуда дальше — в Нарьян-Мар, на судно, которое старший механик называл "тридцать три несчастья". Это была "Тисса", такая же, как "Сулев".
Отработал на нем рейс с капитаном-неудачником, которого уволили за многочисленные "подвиги", как правило, совершаемые на берегу в подпитии. Но до этого разворотили два причала, попали под забастовку, одни раз чуть не сгорели.
Затем на судно пришел капитан, которой фактически был уже на пенсии: тихий, скромный человек, неплохой моряк, и все надеялись, что наши многочисленные беды закончатся. Проделав два рейса с Севера, мы почти уверовали в это, но немного поторопились. Капитану предстоял еще один, как его заверили в пароходстве, последний рейс и тут — началось.
Выходили мы из Риги на небольшой английский порт Инвернес, что недалеко от знаменитого озера Лох-Несс с его чудовищем. Но беды сопровождали нас по-прежнему. Для начала мы перегрузились, партия леса оказалась большой, а разбивать ее было нельзя. Капитан, произнеся свое любимое — "пехота", махнул рукой, и после погрузки мы сели в воду, как выразился стармех, по самую ширинку. При следовании Даугавой на выход вышло из строя рулевое устройство, и мы прилегли на береговой песочек передохнуть. Не доходя до Борнхольма проснулись ночью от того, что судно вдруг легло на борт с креном более десяти градусов. Оказалось, что при контрольной откатке воды из льял вахтенный механик перепутал клапана и откатал воду из балластного танка. Капитан произнес свое любимое слово три раза и попросил меня приготовить на всякий случай персонально для него рабочую шлюпку, положив в нее двухдневный запас продуктов. В проливе Зунд нас чуть не раздавил здоровый финский теплоход, когда у него под носом мы застряли в молодом льду. Я уже не говорю о мелких пакостях — то выйдет из строя радар, то гирокомпас, ошпарилась повариха, стальной дверью на качке отрубило палец боцману.
В экипаже стали поговаривать, что виной всему капитан. Я, как мог, заступался, тогда стали косо поглядывать и на меня. Даже стармех, который недолюбливал прежнего капитана, как-то сказал: — Лучше плавать с алкоголиком, чем тонуть с неудачником.
Посоветовал ему придержать язык, но в глубине души завелся маленький червь сомнений. Я стал внимательней, но причин для сомнений не обнаружил. Однако неудачи продолжали нас преследовать, в густом снегопаде из строя вышел гирокомпас, развернув гиросферу почти на пятьдесят градусов. Второй штурман этого не заметил, и если бы не молодой лед, в который мы вошли перед мелководьем, следуя малым ходом и попросту застряв в нем, то сидеть бы нам на мели.
После этого сам капитан поверил в тридцать три несчастья, и мы стали на якорь у мыса Скаген в ожидании улучшения погоды, тем более, что прогноз был неблагоприятный. Простояли трое суток, крепкий морозец сковал лед у берега. Выбрали якорь с намерением сменить место стоянки мористей. Лед, образовавшийся вокруг судна, оказался крепким и из своих объятий судно не выпускал. После двух часов работы винтами лед отступил, но стал усиливаться ветер, и вскоре сильно заштормило. От мысли следовать по назначению капитан отказался.
Мимо, словно по воздуху, проносились в парившей от мороза воде большие, не чета нам суда. Капитан вздыхал, его уже неоднократно запрашивали из пароходства, почему стоит, но каждый раз, посмотрев прогноз, он произносил одну и то же: — "Тпруу, ждать — не догонять, не ошибешься". Говорил он вообще мало, но знал массу прибауток, которые пускал вход и при хорошем, и при плохом настроении.
Снялись после третьего напоминания из пароходства, когда наступило некоторое затишье, но ветер оставался еще сильным, и мы, преодолевая его сопротивление, погребли против волны со скоростью не более пяти узлов. Чем дальше отходили от Скагена, тем больше хмурился капитан: прогноз не оправдывался, ветер не стихал, а вскоре наоборот резко усилился. Радист пришел с прогнозом около полуночи, капитан прочитал его, и я увидел, как он перекрестился.
— Пойдет на норд- вест, чиф, — произнес он тихо. — Придется возвращаться, если сможем благополучно повернуть. Не поднимая шума, проверьте закрытия, поднимите людей. Пусть тепло оденутся, возьмут спасательные нагрудники и будут в верхнем коридоре.
— Может, будем штормовать против ветра? — спросил я и тут же понял, что спорол глупость, лаг уже стоял почти на ноле, а судно едва слушалось руля.
