Как только вошли в пролив Каттегат, видимость улучшилась и появилась возможность отоспаться перед приходом в порт. Отдав приказания по вахте и приняв душ, заснул сном, прервать который могли только свисток переговорной трубы, авральный звонок, резкий поворот или остановка двигателя. Проснулся от чувства непонятной тревоги и вибрации корпуса. Создавалось впечатление, что судно намотало на винт сети или погнуло винт. Быстро оделся, вышел на верхнюю палубу и в свете отличительного огня увидал, что волна из-под носового подзора расходится почти под прямым углом с белыми барашками и характерным шипением. Судно шло по мелководью и, судя по всему, глубина была значительно меньше десяти метров.
На мостике стояла тишина. Когда глаза привыкли к темноте, стало понятно, что старпом спит, положив голову на лоцманский столик, прикрыв лицо воротником полушубка. Матрос, увидев меня, закашлялся, но чиф не проснулся. В рубке стоял запах пива и дешевых сигарет. Матрос попытался спрятать в карман пивную бутылку. Я взглянул на часы, было около половины шестого утра. Чуть справа по курсу в окне рубки ярко блеснул огонь маяка, которого там не должно было быть. Стараясь не торопиться и не выдать волнения, перевел рукоять машинного телеграфа на "Стоп", а когда из машины ответили, перевел ее на "Средний назад". От звонка машинного телеграфа старпом проснулся и попытался встать, но потерял равновесие и упал. Дрожа от негодования, я вышел на крыло мостика, и когда судно остановилось, дал команду "Стоп машина". Наступила, как кажется в таких случаях, необычная тишина, хотя двигатель еще работал. Через открытые машинные капы было слышно, как хлопнула дверь в машину, это торопился стармех.
Эхолот в рубке никак не хотел показывать глубину.
— Пошлите боцмана на бак, пусть замерит глубину ручным лотом, — сказал я старпому, — да побыстрей.
— Я сделаю это сам, — ответил он и побежал на бак.
— Первый раз вижу, чтобы наш чиф исполнял команду бегом. Чудеса! — Пришедший на шум радист пожал плечами и вернулся в свою рубку.
Капитан-наставник появился на мостике минут через пять с вопросом: — "Что случилось?"
— Ничего серьезного. Легли в дрейф, форсунку главного двигателя поменять перед приходом в порт для надежности, — выключив эхолот, соврал я. — Идите, отдыхайте, время до утра еще есть.
Когда наставник поверил и ушел, с крыла мостика из темноты в рубку шагнул первый помощник.
— Выйдем на крыло мостика, капитан, разговор есть. — Закрыв дверь в рубку, спросил: — Что еще натворил старпом? Что-нибудь серьезное?
— А почему еще? — в свою очередь спросил я.
— Не хотел вам говорить, но он пьет вместе с артельщиком и, кажется, из ваших запасов. Я уже делал замечание, но он продолжает. Не люблю, когда на мои замечания не обращают внимания. Неприятный тип, скажу я вам, и к тому же беспартийный. — В голосе помполита слышалась явная угроза.
— Согласен с вами, но что вы предлагаете? Высадить на буй, закрыть в подшкиперской? — сказал я, проверяя, понимает ли он шутки.
— Ни в коем случае, — вполне серьезно ответил Комраков, — это же подсудное дело.
— Ну, раз так, разберемся в Таллине, а за доклад, — я специально подчеркнул это слово, — спасибо. Что касается наказания, подумаем вместе.
Он ушел довольный разговором, да и я почувствовал облегчение, кажется, он против меня ничего пока не имеет.
Под килем было на баке и на корме менее двух метров, грунт песчаный. По моему определению мы находились на большой отмели южнее острова Анхольт, почти в пяти милях западнее от проложенного курса. До каменистой гряды с глубиной над ней около метра, оставалось каких-нибудь три корпуса судна, а значит, проснись я всего на полминуты позже, плавание, а вместе с ним и мое капитанство, закончилось бы, еще не доходя до порта назначения.
— Какой курс вы держали? — спросил я рулевого.
— Триста пятнадцать, — ответил тот.
Получилось — на сорок пять градусов меньше курса, указанного на карте. Старпом молчал, надменность его улетучилась бесследно, лицо было бледным и растерянным. Капкан захлопнулся по его вине раньше, чем он рассчитывал.
— Идите и приведите себя в порядок, — глядя на его щетину и мятую рубашку, — приказал я, а хотелось сказать проще: — "Пошел вон!" В эти минуты мне не было его жаль, но и облегчения не испытывал, словно знал, что неприятности по его вине еще не закончились.
