Месяцы летели, как курьерский поезд, наступила весна, а за ней лето и мой последний на много лет отпуск в благодатный сезон. В тот год мы с семьей провели месяц в Анапе. Дети пристрастились к рыбалке, рвались к деду, и когда мы прилетели в Жданов (Мариуполь), они и отчим были самыми счастливыми людьми на свете, пропадая целыми днями на море или на ставках. "Дед Сашка" учил их ловить бычков, раков, выуживать из камышей крупных карпов, сазана. Вместе с ними радостно визжала жена, стоя по грудь в черной тине, не в силах сопротивляться пятикилограммовым сазанам, под смех ребят и поучительным речам отчима, с трудом сдерживающегося при детях от ехидных выражений.
Однако мир в доме родителей был хрупким, и отчим, подмигнув, нередко приглашал поговорить на балконе. Он был очень рад за меня и гордился мной. Его интересовало все, что касалось моей работы, живо переживал рассказы, оживленно комментируя многое по-своему неожиданно. Нам было хорошо вдвоем, открывались ранее неизвестные страницы из книги своей жизни
СУДЬБА ОРДЕНА
Утреннее августовское солнце быстро нагоняет жару, обычную для этого времени в опаленных летним зноем степях Приазовья. Окончили утренние песни птицы в лесопосадках, не плещется ушедшая в прохладную глубину рыба. Утки со своими многочисленными выводками забрались в камыши подальше от кружащих в небе коршунов и наглых прожорливых чаек, от сменивших чистое Азовское море на мутные, но полные мелкой рыбы, обмелевшие за лето воды колхозных прудов, по-местному — ставков.
После удачной ночной рыбалки, погрузив рыбу в садки, мы с отчимом лежим на берегу, у среза воды, отогреваясь от ночной прохлады, прислушиваясь, как щелкают в мокрых мешках в тени палатки клешнями пойманные раки, изредка поглядывая, не прогрызли ли они в них дыры. Над нами чистое голубое-голубое небо с летающими ласточками и стрижами и звенящая тишина, нарушаемая гудением назойливых мух. Ближайшее жилье в десяти километрах, вокруг ни дорог, ни души. Говорить не хочется, мы оба понимаем друг друга в такие минуты без слов. Он летчик и любит небо любовью, свойственной людям своей профессии, для которых оно значит так же много, как для меня море. Получается, что мы думаем о разном и в то же время об одном. Нам всегда хорошо, когда мы остаемся одни, особенно с тех пор, как я стал капитаном, что означало в его глазах мою зрелость. Да и когда я был мальчишкой, он всегда говорил со мной как с другом, а не с ребенком, но теперь нас стало объединять нечто большее.
На огромной высоте, оставляя за собой белый инверсионный след, в направлении на запад летит крупный самолет. Боковым зрением вижу, скорее, ощущаю, что отчим следит за ним.
— "Боинг", наверное, — говорю я. — Из Кореи или Японии в Европу летит.
— Нет, — как всегда уверенно, когда дело касается авиации, произносит отец. — Это наш стратегический, в Крым на Качу возвращается. Они здесь постоянно летают. Не завидую им.
— Это почему?
Отчим поворачивает голову в мою сторону.
— Они нередко летают с полным бомбовым запасом. Бомбы-то, сам понимаешь, ядерные, а значит, считай, они вроде как все время воюют. А война — дело поганое, но человек без нее никак не может.
Он замолкает, но тема нашего разговора уже определилась, и я чувствую, что он сейчас вспоминает о своих войнах. Отчим о них говорить не любит и на вопрос, что делал в годы войны, отвечает неохотно — "летал", а у меня с годами появляется желание узнать больше.
— Папа, расскажи мне про свои ордена.
— А что о них рассказывать? Ордена — это, как говорят, награда за конкретно сделанную работу на войне, за заслуги в ратном деле. Правда, сам-то ты чаще всего никаких заслуг не видишь. Для тебя, скорее, они напоминание о минутах крайнего напряжения, о победе над страхом и желании выжить. Нам, по сравнению с пехотой, было, наверное, намного легче в бою. Бой в воздухе быстротечен, летчик-истребитель не видит лица своего врага, не слышит свиста пуль и разрыва снарядов, он видит его машину и делает все, чтобы она оказалась в прицеле. Для этого нужно вроде немного: летать лучше, чем твой враг, уметь и знать такое, чего не умеет и не знает он. А вот в сорок первом всё было наоборот.
Он замолкает, и я боюсь, что, как всегда, ограничится обычными рассуждениями.
— Расскажи про орден Боевого Красного Знамени, который ты долгое время хранил отдельно от других наград, — говорю я, глядя ему в глаза для убедительности.
Отчим садится, достает из-под перевернутого ведра бутылку с водой и долго пьет, словно собираясь с мыслями.
— Этот орден мне дороже всех. Я прошел с ним всю войну, а мог лишиться его, заодно и жизни, и самое главное, не в бою, не в самолете, а во дворе тюрьмы или ее камере. К тому же попал бы в число изменников родины, расстрелянных по приказу трибунала.
Он тянется к своей походной сумке с рыболовными принадлежностями, достает сигарету, ломает пополам и вставляет половину в мундштук — врачи категорически запретили ему курение, и он, обманывая себя, сократил процесс наполовину.
