— Война застала меня в Крыму, когда, отгуляв отпуск в военном санатории, в который был послан за заслуги в Финской компании, садился в поезд Симферополь — Ленинград. В те часы мы, пассажиры, ничего не знали, и только в Днепропетровске нам объявили, что немцы бомбят наши города. Когда поезд прибыл в Харьков, там стояла страшная неразбериха, пути были забиты составами, а вокзал переполнен кричащими и толкающимися людьми. Мы, как и положено военным, направились к коменданту. Там уже находилось много таких, как я, которые требовали немедленно отправить их по назначению. Меня, в моей морской форме, комендант хотел вернуть обратно в Крым, но, узнав, что я летчик с военным опытом, отправил в Киев.
Так я не добрался до Кронштадта, да еще вдобавок навсегда лишился звания морского летчика, форму которого очень любил, она строгая и темная, при моем невеликом росте придавала солидности. С первых дней войны в воздухе хозяйничали немецкие летчики, они уничтожали наши самолеты еще на земле, порой мы даже не успевали добежать до машин с объявлением тревоги. Авиация — дело серьезное, для ее функционирования требуется четкая организация, связь, хорошее техническое обеспечение. Ничего этого с началом войны не оказалось, вроде мы, летчики, уже никому не нужны. Два месяца нас гоняли из части в часть, пока не оказались под Калинином.
В первом же бою меня подбили, "Мессеров" было во много раз больше, они просто играли с нами в кошки-мышки. Мне очень повезло — дотянул до линии фронта, на парашюте спустился прямо на территорию полевого госпиталя. Наложили гипс на сломанную руку. Командир полка через два дня прислал за мною адъютанта, месяц я инструктировал молодых летчиков, потом гипс снял, стал летать. Но не долго, налет на аэродром был жестоким, не уцелело ни одной машины. Нас перебросили в Тихвин, чему я был рад, все же ближе к Балтийскому морю и флоту. Над Финским заливом и побережьем мне летать было проще, я хорошо ориентировался в любых условия. Если обстановка менялась с каждым перебазированием, истребителю, который в кабине один над незнакомой местностью, без привычки ориентироваться трудно.
В начале октября нас перебросили ближе к Москве, защищать столицу от налетов с северо-востока. Своих самолетов не хватало, пересели на английские "Харрикейны". Так себе самолеты, против "Мессеров" — слабаки. Двигатель хороший, но тяжеловаты, а главное, хотя пулеметов и несколько, но калибр маловат. По трассирующим видишь, что попал, а "Мессер" летит, как ни в чем не бывало. Наша задача не допустить немецких бомбардировщиков к столице, встречать на дальних подступах, была трудновыполнимой, их авиация господствовала в воздухе, хотя и собрали под Москву, пожалуй, все, что у нас оставалось.
В конце ноября в полку осталось только десяток летчиков с опытом, остальные все молодые, плохо обученные, которых сбивали в первом бою. Мы старались, как могли, их уберечь, но немецкие асы безошибочно определяли молодых и в первую очередь гонялись за ними. Второго декабря меня назначили командиром эскадрильи и после обеда подняли в воздух для перехвата бомбардировщиков. Погода была нелетной, низкая облачность, сильный ветер, пурга. На взлете разбился любимец полка баянист и прекрасный певец, мой тёзка Петров. Порыв ветра прижал его на взлете к часовне монастыря. Мой заместитель грузин Тетрадзе с горечью прокомментировал:
— Плохое предзнаменование, командир. Видимо, спели мы свою песню и помолиться за нас будет некому.
Я грубо оборвал его:
— Прекрати нести чепуху. — Но на душе стало тревожно. Из десяти пилотов в эскадрильи опытных только три — Тетрадзе, я и штурман Слипченко. Последнего мы не любили. Был он родом из Львова, человеком замкнутым и хитрым. Штурмана в бою всегда прикрывают, ведь у него особая задача: следить за нашим местом и количеством горючего в баках, запоминать фазы боя. Он же дает кратчайший обратный курс — системы наведения, как сейчас, тогда не имелось, да и связь с аэродромом была неустойчивой, особенно на низких высотах.
"Мессеры" вывалились из облаков внезапно и атаковали сверху. Двух только что прибывших из школы летчиков сбили сразу. Пришлось уйти в облака. Через десять минут снизились, штурмана среди нас не оказалось, правда, немецких истребителей тоже не было. Облачность всё увеличивалась, мне бы дать команду на обратный курс, но я решил все же еще подождать, и задержка оказалась роковой.
Бомбардировщиков мы так и не нашли, может быть, они вернулись, а может, их и вообще не было. Для того, чтобы уточнить местонахождение, спустился почти до земли, но везде увидел только занесенные снегом лес и поля, ни одного приметного ориентира, к тому же быстро сгущались сумерки. Как говорят моряки, решил лететь по счислению курсом 60 градусов, с целью отыскать железную дорогу Москва — Ленинград.
Расчет мой оказался верным, но сели на аэродром только мы втроем. Как я узнаю потом, утром в расположение дивизии генерала Панфилова вышел Тетрадзе, который сообщил, что остальные из его группы упали на нашей территории.
