Драч усмехнулся: — Ишь ты! Комиссар, а про бога вспомнил. А он, выходит, от нас отступился, вас грешников простил, а нас — нет.
— Выходит так, — ответил Николай Федорович и, не прощаясь, зашагал к трапу.
За сутки до отхода у борта остановился "Форд", из которого выскочил веселый Марек. Увидев меня на причале, он подошел. — Мистера Коровина похоронили вчера. Мы с мамой теперь живем в его доме. Передайте мистеру Симонову, что мы ждем вас в гости.
Когда я сообщил об этом комиссару, он удивленно спросил меня: — Разве его фамилия Коровин? Он же всегда был Семеновым, не зря значит фамилию сменил.
Это был первый случай, когда я столкнулся с людьми, которые опасались возвращения на Родину, и не зря. Их совсем не хочется называть эмигрантами, это беглецы с одинаковой судьбой. Вот только от себя не убежишь и нигде не спрячешься. И удовольствия от таких встреч не испытываешь.
С "Волочаевском" я прощался в Таллине почти после шести месяцев работы с грустью. Было ясно, что на пароходах, скорее всего, плавать мне уже не придется, их время уходило в прошлое. Для меня они станут настоящей школой жизни, потому что на них работали люди другой закалки, настоящие моряки, для которых труд в море навсегда оставался не только местом работы, а и смыслом жизни, а судно — домом и добрым другом, которое любили так же, как любят женщин — нежно и преданно.
Да, было так. Капитан Александр Федорович Полковский старого друга, а иначе свое судно он не называл, менять не собирался, пока судьба давала ему возможность работать на флоте, и решил для себя, что уйдет с флота, как только спишут "Волочаевск". Так он и сделает, сойдя с трапа судна на той верфи в Гамбурге, на которой оно было построено в 1943 году, и куда придет через тридцать лет для разделки на металлолом. Встречать их будут с оркестром, когда, словно по велению судьбы, исполнится ровно двадцать пять лет командования судном. На причале соберется много народа, старых капитанов, представителей судостроения, городских властей. Гордо неся седую голову, сойдет с трапа высокий, худощавый и удивительно молодой для своих лет русский капитан, погладит рукой черный шершавый борт своего любимца, поклонится ему и решительным шагом отправится в гостиницу, не обращая внимания на пристающих с расспросами журналистов и фотографов, чтобы скрыть невольные слезы. И поймут его те, кто, как и он, провели в море не один год, кто строил эти суда типа "Ганза" в самый разгар войны.
Придут к нему в гостиницу позже строители и те, кто воевал на другой стороне, и крепко выпьют за старое судно, за тех, кто в море, и за тех, кто не вернулся. У моряков всего мира одни и те же тосты, как и та же любовь к морю.
Александру Федоровичу судьба подарит долгую жизнь, но больше в море он не выйдет. Через несколько лет, когда я стану начальником Учебно-курсового комбината пароходства, приглашу его на экзамен очередной группы слушателей, но он откажется и скажет:
— Зачем экзаменовать действующих капитанов? Кто имеет на это право? Я не знаю таковых, кроме моря и судна. Своей работой они завоевали это высокое звание, и только Господь и море имеют право решать их судьбу. А я всего лишь их коллега, такой же подданный ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА — ОКЕАНА.
ПОДАРОК СУДЬБЫ
Кто знает, что готовит нам судьба? Мог ли я думать, что при назначении на новое судно, войдя в кабинет Дорофеевой, увижу сидящего спиной ко мне на стуле капитана Сейдбаталова. Голосом, полным крайнего возмущения, он выговаривал инспектору Отдела кадров: — Когда же, в конце концов, это кончится? Уже целую неделю жду вашего капитана, а мне уже надо быть в Питере на новом месте работы. Я ведь увольняюсь, могу все бросить и уехать!
Ах, Аркадий Андреевич! Узнаю вас, все такой же категоричный и привередливый, — подумал я.
Инспектор, невозмутимо попыхивая папиросой, отвечает ему, самому отказывающемуся от звания капитана судов пароходства, несколько панибратски: — Ну что ты шумишь, Аркаша. Я же знаю, что ты мне липу лепишь, твоя новая жена звонила мне и сказала, что вы летите в Крым, и билеты еще не куплены. А капитан тебя уже ждет.
Сейдбаталов поворачивается, видит меня в гражданском костюме, из-за плохого настроения даже не здоровается, хотя по глазам вижу, что он меня узнал.
— Товарищ инспектор, — он обращается уже строго официально. — Я повторяю, если не будет капитана сегодня, я уеду.
У Ильиничны в глазах прыгают чертики, она снимает очки и протягивает их капитану.
— На, возьми, если не видишь. Я же тебе говорю — капитан стоит и ждет.
Сейдбаталов поворачивается еще раз, я киваю головой для приветствия, и лицо его заливается краской. С трудом собравшись, он встает со стула, берет с пола портфель.
