От Монтеня до Арагона полностью

Эпиграфом к роману служит фраза Гегеля: «Каждое сознание преследует смерть «другого». Ксавьер хотела «изничтожить» ее. Следовало сделать выбор. Франсуаза выбрала себя. Она повторила: «Она или я. И опустила рычажок». Позднее Симоне де Бовуар перестал нравиться финал ее книги. Философские преступления напоминают проблемные романы, и «Ученик» Бурже принадлежит к тому же жанру, что и последняя глава «Гостьи».

За этим романом последовала пьеса «Бесполезные рты», рассматривающая политическую дилемму: можно ли во спасение осажденного города, где на исходе припасы, жертвовать бесполезными ртами? Или следует во спасение бесполезных ртов жертвовать городом? К тому или иному выбору толкает действие этой пьесы. Большого успеха она не имела. «В идиотской славе, обрушившейся на Сартра (и на нее), было что-то досадное. Она дорого обходилась. Он приобрел во всем мире неожиданно широкую аудиторию; он видел себя незаконно лишенным аудитории грядущих веков».

То, что писательница придает странное значение идее бессмертия, видно из ее автобиографии и романа «Все люди смертны». Актриса Режина, устав от недолговечности успеха, стремится к бессмертию. Она хочет покорить сумасшедшего, возомнившего себя бессмертным, — таким образом, после собственной смерти она останется жить в чьем-то уме и сердце. В конце концов она поймет, что должна найти в жизни то, чего ждала от бессмертия. Все люди смертны, но они стремятся действовать так, как будто они бессмертны.

Тот же тезис доказывался в «Пирре и Синеасе», написанном в форме эссе. Как известно, король Пирр излагал планы победы своему советнику Синеасу. После описания очередной победы Синеас спрашивает: «А что вы станете делать потом?» Следовал новый план. «А потом?» Наконец Пирр отвечает: «А потом мы отдохнем». «Так почему бы, — спрашивает Синеас, — вам не отдохнуть уже теперь?» Это размышление на первый взгляд кажется мудрым. Тем не менее Синеас ошибается. Новые планы рождаются вопреки всему и толкают нас вперед. Пирр имеет право сделать вывод: «Я существую сегодня; сегодняшний день толкает меня в будущее, определенное моим нынешним планом».

В другом эссе — «За мораль двусмысленности» — писательница доказывает, что существование скорее двусмысленно, нежели абсурдно. Это утверждение не лишено смысла, но каждый из нас может придать ему смысл по своему выбору. Нравственные ценности существуют лишь в той мере, в какой их создает человек. Симона де Бовуар не верит ни в десять заповедей, ни в «нравственный закон сердец» Канта; каждый ум должен придумать свой смысл жизни и приспособиться к требованиям своей истины. Один английский критик (Морис Крэнстон) заметил, насколько подобная позиция, порывающая одновременно и с богом, и с разумом, трудна, почти мучительна для французского ума, взращенного на Декарте. По его словам, экзистенциалисты близки к Юму[867], который не видел никакого доказательства существования бога, никакого следа нравственного закона. Вся разница в том, что Юм не страдает от такого положения. Англичанин, испытывающий сомнения, без всякого труда управляет своей жизнью. Он будет придерживаться британской традиции, условностей, законов. Его не волнуют отвлеченные концепции. Для француза, жившего не столько традицией, сколько разумом, выбор труднее.

В своих эссе Симона де Бовуар очень категорична. Это отвечало ее намерению: «Мне не интересно взывать к сердцу, когда я сама знаю истину». В романах же, напротив, ее привлекают нюансы. «Мои эссе отражают практический опыт; мои романы — удивление, в которое меня повергает человеческое существование вообще и в частности». Только роман давал ей возможность выявить сложные, непостижимые значения того изменившегося мира, в котором она оказалась в 1944 году. «Земля была усыпана разбитыми иллюзиями». Она увидела «победное возвращение буржуазного владычества», конфликты, положившие конец некоторым драгоценным дружеским связям, завязанным в годы Сопротивления. Это давало ей «разгон», столь необходимый романисту. Она писала «Мандарины» — роман, где хотела изобразить интеллигенцию, особую породу людей, «которую романистам советуют не задевать». Но мнение это ошибочно: приключения интеллигентного человека могут быть так же интересны, как и приключения необразованного; и потом интеллигенты тоже люди, обладающие человеческими чувствами.