Но не обида или боль оказались причиной женских слез, а … он сам, точнее его часть, его дитя, что созревало в женском животе. Ходок долго прожил на этом свете (два с лишним года), но в тот момент повел себя как будто ему два-три дня — застыл безвольной куклой, без чувств, желаний и мыслей. Лилилита напугалась его состояния и начала его тормошить, потом бить по щекам, потом завыла в голос — только тогда он пришел в себя и погладил ее по волосам. Женщина радостно вскрикнула и покрыла его лицо поцелуями, потом снова была любовь, затем они лежали крепко обнявшись, и Лилилита говорила, говорила и говорила, а он слушал и пытался осознать то, о чем она ему говорит. Его ребенок? Девочка или мальчик? Ферма отца? Храм? Свадьба?! Их совместная жизнь?! Коровы?!! Кони?!! Приданое?!! Их общий дом?!! Другие дети?!!! Внуки?!!! От всего этого кружилась голова, и время от времени он отключался, как после сильного пропущенного удара, а Лилилита все говорила и говорила…. В конце концов он все-таки сумел понять, чего Лилилита хочет от него: порадоваться их общему ребенку, заверить ее в его любви и жениться на ней, можно не прямо тут же на сеновале, но в самое ближайшее время. Честно сказать Ходок не знал, рад ли он их совместному ребенку и не знал до сих пор, но его жизненного опыта хватило, чтобы сказать то, что она так хотела услышать. Ходок правильно угадал — нежный поцелуй и счастье в глазах подруги стали его наградой. Любит ли он ее? Ходок не знал — ему не с чем было сравнивать. Он желал ее как женщину, ему было с ней хорошо и легко, ему нравилось видеть восхищение в ее глазах и глазах ее сестер, когда он приносил на ферму оленя или кабана, нравилась приготовленная ее руками еда и то как она смотрит на его обнаженное тело. Возможно это и была любовь? Тогда он действительно ее любил. Ну а что касается свадьбы, то тут Ходок не принадлежал себе, его жизнь — служение клану, и он не мог помыслить для себя другой судьбы.
В бараке открылась дверь, и он как и каждый боец сотни напрягся. С его места не видно было вход, а потому десятник сосредоточился на звуках и внимательно следил за реакцией товарищей на других нарах. Несколько напряженных секунд, а затем казарма расслабилась — свои. Вернулись четверо воинов сотни, что подобно самому Ходоку навещали подруг. Скорей всего не Белок на фермах за городом — те кто крутил с фермерскими дочерьми уже вернулись, Ходок был последним из них, а подруг непосредственно в городе, может тех же Белок из работавших при кухнях, или портних из таких как они (заготовок), или эльфийек, недавно пополнивших ряды стрелков (эльфов-стрелков), или каких других женщин, бывало даже хозяек. Ходок в очередной раз задумался, каково это любиться с хозяйкой (игруньей), но быстро отбросил пустые и не нужные мысли, тем более его уже давно не интересовал этот вопрос: времена, когда он представлял себе игруний без одежды и представляя удовлетворял себя рукой, давно прошли — пусть его Лилилита и раздобрела в последнее время, он не променял бы ее на самую красивую госпожу, да и на любую другую женщину тоже. Если конечно поступит приказ, тогда другое дело, но пока он мог выбирать, именно Лилилита была для него всем, даже теперь, когда им из-за растущего у нее внутри ребенка пришлось несколько ограничить обычные любовные забавы.
Мысли десятника вновь вернулись к давнему разговору: Лилилита тогда его поняла и не стала настаивать, любила его так же нежно и всегда с нетерпением ждала, однако в ее глазах поселилась грусть, видя которую ему хотелось завыть и что-нибудь сделать, но к сожалению он не знал что. Он даже не испугался, а обрадовался, когда отец Лилилиты и отцы многих других фермерских дочерей отправились к господам-Драконам. Нет, Ходок не горел желанием навсегда снять доспех и стать фермером, но ради своей женщины был готов и на большее. Не пришлось — хозяева-Драконы не отдали такого приказа, и десятник действительно искренне не знал радоваться этому или нет.
Опять хлопнула дверь — вернулась очередная партия ночных гулен. Недолгая проверка и пятеро бойцов разбрелись по бараку, вскоре третий и первый ярусы под Ходоком заняли их хозяева и почти сразу засопели, провалившись в сон.
А вот к Ходоку сон все также не приходил — слишком много, непривычно много мыслей в голове, сложных мыслей, что не давали спать. Ребенок… Его ребенок…? Свадьба… Как сделать Лилилиту счастливой и убрать грусть из ее глаз…? На кого будет похож их совместный ребенок…? Сын это или дочь…? И что ему сказать, когда он вылезет из матери…? Надо же что-то ему сказать…? Интересно, а как он или она будет вылезать…? Неужели действительно, как говорит Лилилита, из того самого места…? От всего этого кружилась голова и хотелось хоть ненадолго забыться во сне, но сон не шел.
