Пробуждение было неприятное; в голове шумело, и мучило сознание, что сделали что-то нехорошее. Хозяева дома отнеслись к нам так хорошо, а мы «потеряли лицо», вернувшись с трудом домой. Кто-то постучал в дверь, и опять – о, чудо! – вошла наша милая девушка, весело улыбнулась и поставила нам на стол поднос с графинчиком для опохмеления и кое-что вкусно-съедобное. К сожалению, надо было опять идти в поход! Расставание с хозяевами было исключительно сердечное, а девушка-чудо и всплакнула, а на улице, когда батарея уходила, помахала нам платочком.
Другой раз, в другой станице, был эпизод другого характера. В доме, который нам отвели при расквартировании, нас, двух офицеров, положили во что-то вроде передней и всю ночь нас будили. Шмыгали туда и обратно какие-то люди, и слышались разговоры о самогоне. Этот дом оказался каким-то самогонным заведением. В одном хуторе, где мы переночевали, хозяйка-казачка раскраивала и перешивала алый мундир мужа-конвойца на одежду для своих детей.
Однажды на походе нас перегнал шедший очень быстро пешком рослый пехотный офицер. Мы узнали в нем капитана Максимовича, командира роты одного Алексеевского батальона, с которым мы работали при наступлении в 1919 году на север, по широкой Московской дороге. Как всегда очень спокойный и уравновешенный, он нам сдержанно отвечал на наши вопросы. На вопрос: «Где ваша рота?» – он оглянулся назад, где за ним никого не было, скомандовал что-то вроде: «Рота, шагом марш» – и, махнув нам рукой, пошел дальше, несколько сгорбясь.
Остановясь на ночлег в одном богатом доме, мы были приглашены хозяином-армянином на ужин. На ужине присутствовала его дочь, молоденькая красавица армянка. Хозяин держал ее так строго, что мы не смогли за ней поухаживать. А тоска по интеллигентным женщинам была большая! В одной немецкой колонии у пожилого хозяина, бывшего гвардейского фельдфебеля, был рояль, и поручик Аенцевич{232}вечером играл нам на нем веселые мотивы. За несколько лет войны я впервые увидал в деревне рояль.
Приближаясь к Новороссийску, приблизительно в одном переходе от него, из-за страшной грязи, в которой застревали пушки, которые наши измученные кони вытаскивали с большим трудом, мы начали передвигаться прямо по железнодорожному полотну. В одном месте, где должен был пройти бронепоезд, нас заставили опять спуститься с исключительно крутого и высокого откоса полотна вниз на размытую дорогу, и опять начались мучения для коней.
Вечером добрались до какой-то станицы и здесь переночевали. На рассвете двинулись прямо на Новороссийск. Подъемы на горы были исключительно тяжелы. Я вел пушки и – да простит меня Господь – невероятно ругал ездовых, чтобы принудить их взять из конской силы все, что только возможно, и спасти орудия. На одном чрезвычайно длинном подъеме кони окончательно стали. Полковник Лепилин, ушедший вперед, прислал приказание бросить пушки. Я спустил их под гору.
Под вечер мы были в Новороссийске. Коней поставили в какой-то громадный двор. Мол был совершенно пустой. Не было ни одной лодки, ни одного парохода, кроме парохода «Маргарита», предназначенного для погрузки частей Марковской пехотной дивизии и Марковской артиллерийской бригады. «Маргарита» стояла далеко у длинного выбега – пристани. Где-то вдали виднелся английский дредноут «Император Индии».
Оказалось, что наш пароход был уже переполнен и все части дивизии и бригады, кроме нашей 3-й батареи, уже были погружены. От всех наших батарей был погружен только конский состав 1-й батареи. Полковник Лепилин приказал оставить всех наших коней. Я простился взглядом с лошадьми и погладил мерина Бука – среднего роста, очень большой силы и добросовестного работника. Я дал Буку немножко найденного мною сена.
Комендантом «Маргариты» был марковец-пехотинец полковник Сагайдачный{233}, знакомый нашей семьи еще по Петрограду. На пароходе я познакомил полковника Сагайдачного с подполковником Стадницким-Колендо. Когда наша «Маргарита» еще стояла у пристани Новороссийска, английский дредноут «Император Индии» открыл артиллерийский огонь из тяжелых орудий по горам Новороссийска.
«Маргарита» была направлена в Севастополь. По выгрузке личный состав 3-й Марковской батареи был временно размещен в одной деревне над Севастополем. Вскоре нас перевезли в Симферополь, и началось наново формирование батарей Марковской артиллерийской бригады. В Крыму и в Северной Таврии в 1920 году Марковская артиллерийская бригада работала со своей Марковской пехотной дивизией.
Моросил холодный осенний дождь. На полях каркали вороны. Лошади были мокрые и грязные, напряжение последних дней сказалось и на них. Телеграфные столбы уходили вдаль… к югу. Всем было грустно. Никто не знал причины нашего начавшегося отступления: говорили, что Шкуро слишком оторвался от нас и к востоку, правее, образовался прорыв, где гуляет конница Буденного. Солдаты нашего 1-го взвода, бывшие махновцы, пели свою старую запорожскую песню: «Ой, на гори тай жнецы жнуть…»
