Верстах в десяти от города послышались отдельные ружейные выстрелы. Бронепоезд остановился, нас высадили и образовали пехотную цепь параллельно бронепоезду. Было спокойно, и нас опять погрузили. Двинулись дальше на Ростов. Я заснул. Меня разбудили, и нам было объявлено, что надо оставить бронепоезд, так как все железнодорожные пути до города были забиты. Бронепоезд будет брошен!
Поручик Бельченко и я пошли по железнодорожной линии. Оставленные поезда стояли на обоих путях в затылок непрерывной, бесконечной лентой. Большей частью паровозы уже потухали. В какой-то будке стрелочника нам дали горячую воду. В карманах у нас было по фунту сахару в мешочках. С большим удовольствием пили мы этот кипяток с сахаром. Стрелочник к нам присоединился. Хлеба у нас не было. Здесь же мы сидя задремали, положив голову на руки.
На рассвете мы двинулись дальше и к вечеру, с остановками, дошли до Ростова. Я нашел полковника Лепилина, командира батареи, и явился ему. Поручик Б. проводил меня и исчез в Ростове навсегда. Что касается судьбы 2-го взвода нашей 3-й Марковской батареи, то он погиб при отходе с марковской пехотой.
Общее направление отступающих в 1919 году Белых войск Юга России было – Крым и Кубань. В связи с менявшейся обстановкой на фронте менялось и направление отступления. Я отходил со своими двумя пушками 3-й Марковской батареи. Мы были погружены на железнодорожные платформы. Конский состав шел походным порядком.
Значительно южнее Бахмута наш эшелон был отрезан противником. Я был принужден оставить со своими офицерами и солдатами эшелон и потерял при этом свои пушки. Приблизительно через неделю с трудностями добрался пешком до Ростова. Был конец декабря. В районе вокзала нашел командира батареи полковника Лепилина. Оказалось, что 2-й взвод нашей батареи в одном бою погиб. Два офицера, отходившие со мной, уже раньше явились полковнику Лепилину.
Получил указание отправиться на Кубань, в станицу Кущевку. Отправился на вокзал. Никакой поезд на Кубань не шел. Стоял только на отдельном пути поезд командующего. Кругом поезда стоял караул. Оказалось, что весь караул состоял из первопоходников. Я заявил, что я тоже первопоходник. Разрешили взобраться на открытую заднюю площадку последнего пассажирского вагона. Был сильный мороз. Около меня собралось на маленькой, тесной площадке человек пятнадцать. Некоторые висели на поручнях. Вскоре поезд отошел. Шли исключительно скоро и без остановок. Один висевший на поручне сорвался. Поезд остановился в Кущевке. Согласно полученному приказанию я остался в Кущевке. Так через день приехал полковник Л. с офицерами и разведчиками батареи. Я нашел поручика Макаревича (Макара) больным и каким-то скрюченным. С ним был поручик А. Валентин.
Я получил приказ взять одного разведчика батареи и немедленно отправиться верхом на поиски капитана Шемберга, который уже раньше ушел на Кубань с конским составом батареи. Еще не оправившийся от дизентерии, полу больной, я надеялся на небольшой отдых, но пришлось опять двинуться в дорогу. Впечатление от станиц, которые я проходил верхом с разведчиком, было очень странное. Не было видно жизни! Хозяева, у которых мы останавливались, относились к нам хорошо, но чувствовалась какая-то растерянность, какое-то ожидание чего-то и сильная подавленность. Годы войны сильно отразились на психологии населения.
Проблуждав по разным станицам несколько дней и не найдя капитана Ш. с лошадьми, я направился на указанный мне ранее конечный пункт – станицу Уманскую. Шли мы прямо по железнодорожному пути. В Уманской я вошел на вокзал и увидал здесь большую группу оживленно беседующих казаков. Настроение у них было тревожное. В станице уже были наши офицеры с Аепилиным. Капитан Шемберг был найден по телеграфу в Тихорецкой и через несколько дней привел оттуда коней батареи.
Поместился я вместе с поручиками Макаревичем и Афанасьевым. Не зная, кто наши хозяева по религии, мы закурили в доме. Хозяйка – крупная пожилая казачка – просто выгнала нас на мороз и начала проветривать большой казачий дом. Хозяева оказались староверами. Мы клятвенно обещались в комнате больше не курить. Но что касается самогона, то это как будто не грех! Сам хозяин его нам доставал, и мы пили его с огурцами под шум телеги. Третий сорт его был самым ужасным.
Из батарейных офицеров я больше всех интересовался конями батареи, и когда капитан Ш. вернулся с лошадьми, то при осмотре коней полковником Аепилиным мы установили ужасное состояние конского состава. Среди лошадей не оказалось моего сибирского маштака, который был несколько раз подо мною ранен, его украли.
