Как во первых строках моего письма я с почтением низко кланяюсь нашей матушке свет-Прокопьевне, а другой поклон кладу дочери ненаглядной моей Маргарите чадушко-Алексеевне. И послед всего, к ногам простираючись, смиренно глядючи, кладу рабский поклон царице моей Ольге свет-Никифоровне. Быстрым соколом на ноженьки вскочивши резвые, плечи богатырские распрямляючи, низко кланяюсь во четыре стороны Барнаульской всей обители.
Во письме своем сообщаю вам, что я жив-здоров веселешенький да томлюсь тоской-лихоманушкой по родным краям лучезарным. А сильней всего я по Вас томлюсь, по горлице своей свет-Никифоровне и, скорбя в душе, часто думаю: «Неужели мне, добру молодцу, не ласкать твои руки белые, не глядеть в твои очи ясные и не пить страстей с губок сахарных? Неужели в небушке закатилася и не светит мне заветна звезда?» И в ответ горит душа пламенем, в ретивом моем буря тешится. Мысли мрачные прочь бегут, очи быстрые разгораются, к небу светлому устремляются. А на небе том всем врагам назло пуще прежнего разгорается золота звезда счастья нашего.
Прочь, черна тоска-лихоманушка! Там, где гнев кипит к врагу лютому, где любовь почит ожидаючи, места нет тебе, черноликой змее. Как додавим врага, гнев уляжется, гнев уляжется, все забудется. Я примчусь домой для любви большой, прилечу стрелой я на радость всем.
Вот и весь мой сказ. Пока кончил я. Всех целую, всех горячо любя.
P. S. Дорогая моя Люсеныш, несмотря на шуточность слога, мысли в это письмо вложены очень серьезные».
Алексей по привычке свернул исписанный серый лист почтовой бумаги солдатским треугольником. Сейчас бы картошечки да с постным маслицем, но скорее всего будет опять гречка, может быть с «тушонкой» (это которая по ленд-лизу, свиная, такую только на войне и поешь, а в мирное время, как и полагается, через «ё»). Вообще, здесь кормили, конечно, получше, чем на фронте, вчера даже был настоящий борщ с мясным наваром. По случаю победы им в часть доставили водку Кубаньвинпрома с изображением товарища Сталина на фоне Красной площади и надписью сверху «Ни шагу назад!». Они и не сделали ни одного, если не считать мелких отступлений, но только чтобы опять потом напасть с тыла и уже наверняка. Вся их часть, хоть и были недемобилизованные, напилась – как у них было принято – до блевотины в узком маленьком дворе дома, где их расквартировали. За такое ведь грех не выпить, страшную гидру положили, не хуже Георгия Победоносца.
