В июне 1940-го границы Эстонии были закрыты, старое правительство разогнано. Ильмар тогда еще отметил про себя, что трон действительно не может выдержать двоих, как старая, уставшая от неспокойной жизни и плохой пищи лошадь. А коммунисты поспособствовали тому, чтобы с лошади были сброшены именно Пятс и Ээнпалу. Остальное уже можно считать следствием. И то, что в конце июля Эстония вошла в состав СССР, Ильмара, как и отца с матерью, расстроило, но не удивило. У них лежала кое-какая сумма в банке, но обналичить ее они не успели. В доме на всякий случай хранилась винтовка, которую под нажимом новой власти пришлось сдать. Еще ввели комендантский час, и теперь они все старались возвращаться как можно раньше, а мать и младшие дети вообще перестали выходить.
В ноябре 1940-го вывели из оборота кроны. Чтобы обменять их на рубли, приходилось вставать ночью и, рискуя быть пойманным патрулем, занимать очередь в банке с пяти утра. Кто рано встает, тому Бог подает. Так все время говорила мать, когда Ильмар не хотел утром просыпаться. Но что-то советское правительство, несмотря на его, Ильмара, ранний подъем, ни разу не расщедрилось; выручать каждый раз удавалось настолько мало, что после банка надо было идти на черный рынок, а курс там, стыдно сказать, сорок-пятьдесят советских копеек за крону. В банках все-таки давали восемьдесят, но не больше двухсот пятидесяти советских рублей в одни руки. Что ни говори, но это ведь их страна. Неужели они не имеют здесь права даже на то, что честно заслужили, тяжело заработали? И ведь никто ему не ответит. Некому отвечать.
Ильмар закрыл левый глаз и посмотрел в треугольное сечение мушки. На чердаке тронутого бомбежками дома по улице Соола он дежурил уже шестой час. От голода громко урчал желудок. Сейчас бы домашнего мульгикапсада[5] – не того, который они однажды ели в штабе. Хильда хоть и вкусно готовит, но сделала его из американской трофейной «тушонки». Нильс-дурачок спер у русских. Нет, хочется того, материного, из детства. И запить холодным темным пивом. Штаб, или то, что они называли штабом, попорченное снарядами здание на улице Ынне со следами и осколками мирной жизни, Ильмар любил. Приходил туда и отгораживался от войны, боли, даже от своей памяти. Смотрел на опрятную Хильду, вдыхал запахи приготовленной ею еды и улыбался, но не одними губами – руками улыбался, грудью, животом, всем телом. Стряхивал с себя последние семь лет, как и не было. В мирное время сделал бы предложение, да. Сейчас бы тоже сделал, но хотелось по-человечески, чтобы не на ходу, не наспех. Хильда была как равнинная река, уверенная и неторопливая, но в постоянном движении, заботливая и открытая, но с едва заметным омутом зеленых глаз. И терпеливая, вот как Эмайыги[6]. Или родная ракверская Киюла. И так хотелось снять с себя всю усталость и ненависть, злость и обиду, оставить на берегу то и дело наступающие воспоминания, кадры жизнехроники: глаза и крики раненых, сваленные в кучу трупы детей, оторванные снарядами ноги. Провести окатышем черту на песке, бережно и осторожно войти в смывающие смертную тоску воды, с головой уткнуться в их ласкающий водоворот и плыть, вовлекаясь всем телом, до дрожи, до всхлипа, до онемения, до сладчайшего пикового замирания. И плача от острого укола счастья, выбраться на мелководье, упасть новым, навсегда получившим прощение, отяжелевшим от жизненной благодати телом и застыть, прислушиваясь к разлитой вокруг красоте.
Весной 1941-го в Раквере грянула инвентаризация жилых помещений и опись имущества. Пришли, покрутились в столовой, посмотрели остальное. Шесть детей, двое взрослых – многовато, конечно, четыре комнаты, но уплотнять не стали. А вот машину изъяли. Владеть автотранспортом дозволяется только сотрудникам администрации. В советской Эстонии личная машина простым людям не положена. Только кто сказал, что Эстония советская? И кто тебе, тибла, внушил, что ты здесь порядки можешь наводить? Винтовку бы сейчас сюда ту, что в 1940-м сдать заставили.
Но лето 1941-го показало, кто в доме хозяин, обнажило его, Ильмара, правоту. По улицам бежали сотрудники советских ведомств, в воздухе летали горящие листы бумаги, слышался вой сирен и гул наступающей немецкой авиации. Выгнал еж русского медведя из чужой берлоги. И пусть попробует вернуться! Их «Шевроле» без стекол и колес, с разбитыми фарами и разобранным двигателем отец потом нашел недалеко от расформированного завода, где заседала эстонская советская милиция. Лучше иметь умного врага, чем глупого друга. Но нет ничего хуже глупого врага. Если уж забрал у другого, хотя бы береги. Вещь, которую берегут, не стареет. А они своего-то сберечь не умеют, не то что чужого. Немцы им тоже не слишком нужны, не сидеть двум королям на одном троне, но они избавили Эстонию от русских и разрешили местное самоуправление. Магазины вон открылись, школы заработали. Может, еще и по-старому зажить получится.
